***
Чёрная виверна шла над облаками четвёртый день. Её крылья, похожие на рваные паруса штормового корабля, размеренно рассекали разреженный воздух. Чешуя отливала антрацитом и почти не отражала света. Зверь не издавал ни звука — только ветер свистел в перепонках да иногда срывался вниз, закручивая воронки в белой пелене под брюхом.
Зенон сидел ближе к шее, удерживаясь за костяной выступ на загривке.
Ингерам расположился позади. Старший резонант не держался за виверну — он просто сидел, скрестив ноги, и смотрел куда-то вбок, в пустоту между облаками.
Они летели с севера. Там, позади, остались пустоши, где снег не переставал падать с неба, так и не коснувшись земли. Сутки назад виверна пробивала слой тяжёлых туч, и Зенон чувствовал, как колючий холод забирается под кожу, как иней оседает на ткани одежд и как дыхание вырывается изо рта белым паром и сразу уносится назад, растворяясь в серой мгле.
Теперь всё изменилось. Снегопад отступил где-то на границе континентов — не постепенно, а резко, словно кто-то провёл линию в воздухе и сказал: здесь зима заканчивается. Виверна миновала невидимый рубеж, и за несколько часов мир переписал себя заново. Сначала исчез иней. Потом воздух стал влажным, наполнился запахом соли и гниющей рыбы — под ними проходило море, холодное, свинцовое, с белыми гребешками волн. А затем горизонт начал теплеть.
Теперь Зенон чувствовал на лице уже не ледяные иглы, а мягкий, почти ласковый ветер. От виверны пахло мускусом и разогретой чешуёй, а облака под ними стали реже, открывая взгляду бескрайнюю зелень нового континента.
В центре мира стоял Мнемос. Золотое древо поднималось над горизонтом, как второе солнце, застывшее в акте творения. Его крона раскинулась так широко, что края терялись в дымке, а ствол уходил в небо настолько высоко, что облака цеплялись за него, как рваная вата. Свет, исходивший от Мнемоса, не был огненным — он был жидким, медовым, почти осязаемым. Он струился вниз по листьям, растекался по воздуху и падал на землю золотыми реками.
Только реки эти текли не ко всем. Северные континенты, откуда летели резонанты, оставались в вечной тени. Особенно это касалось аномальной второй половины Меридиана, куда свет не падал никогда. Свет Мнемоса касался тех континентов по касательной, как рука, протянутая нехотя, и поэтому там царила зима. Южные континенты, напротив, купалися в сиянии — и сейчас под виверной проплывали зелёные холмы, перелески и серебряные нити ручьёв, блестевшие в траве, как разбросанные монеты.
Зенон смотрел на это и молчал.
Ингерам заговорил первым:
— Всё-таки мир несправедлив.
Кайзер обернулся через плечо.
— Ты про Мнемос?
— Да, — произнёс Ингерам. — Его свет неравномерен. Где-то вечное лето, где-то вечная зима. Где-то земля родит три урожая в год, а где-то люди выгрызают себе жизнь из мёрзлой почвы. И всё это — один и тот же источник. Одно и то же древо.
Виверна качнулась в воздушном потоке. Зенон выждал, пока зверь выровняет полёт.
— Ты говоришь так, будто ожидал от древа справедливости.
Ингерам усмехнулся.
— Я ничего не ожидаю. Я просто замечаю. Справедливость — это человеческая выдумка. Древу всё равно, кого греть, а кого оставлять в тени. Оно просто светит. А мы уже сами решаем, где нам жить. Или где умирать.
Зенон ничего не сказал. Он снова повернулся вперёд и посмотрел на линию горизонта.
Там, впереди, под кроной Мнемоса, на границе между золотым светом и обычной земной тенью, начали проступать очертания стен. Сначала тонкая белая полоса, отделяющая небо от земли. Затем высокие башни, сложенные из камня, который отражал свет древа мягким серебряным блеском. Потом — арки мостов, перекинутых через невидимые отсюда реки, шпили соборов, линии улиц, разрезающих город на правильные геометрические фигуры.
Найфорд. Государство рыцарей.
Виверна пошла на снижение, и встречный ветер ударил в лицо с новой силой. Запахло дымом, железом и чем-то сладковатым — возможно, цветами, которые выращивали в садах за городскими стенами.
Ингерам поднялся со своего места и встал за спиной Зенона, положив руку на его плечо.
— Вот мы и дома.
***
Наконец, после долгого пути Ингерам и Зенон ступили на земли Эдвардиса — одного из самых благоприятных континентов для жизни на землях Предела памяти.
Зенон задержал дыхание — впервые он увидел государство, десятилетиями называемое одним из величайших в мире. Перед ним раскинулась столица Найфорда — Гелиополис — живое сочетание древности и технологий. Город тянулся до самого горизонта. Каменные улицы, прорезанные линиями энергии, проходили между высокими зданиями из камня и металла. Башни, похожие на старые замки, возвышались над кварталами, а между ними тянулись кристаллические каналы.
В центре Гелиополиса возвышался королевский замок — огромная крепость из камня, стали и энергетических кристаллов. Перед замком раскинулась гигантская площадь, заполненная людьми.
Чем ближе Ингерам и Зенон подлетали к окраинам столицы, тем спокойнее становились улицы. Высокие административные здания сменились длинными многоуровневыми корпусами — общежитиями Рыцарей истребления.
Зенон медленно вдохнул и невольно замер. Воздух здесь ощущался совсем иначе. После тяжёлой атмосферы Меридиана Эдвардис казался удивительно лёгким. Ветер был тёплым и свежим, без запаха дыма и ржавчины. Даже свет Мнемоса выглядел иначе.
— Ну и как тебе Эдвардис? — спросил Ингерам с лёгкой улыбкой.
Зенон посмотрел на столицу ещё раз:
— Теперь я понимаю, почему этот континент считают столь великим.
— Рад это слышать, — кивнул Ингерам. — В таком случае, раз документы уже подготовлены, пора заняться заселением.
— Заселением? — удивился Зенон. — Я думал, ты выделишь мне комнату у себя.
Ингерам ехидно усмехнулся:
— Общежитие ждёт тебя, Зенон Кайзер. Там и начнётся твоя настоящая жизнь Рыцаря истребления.