Так незаметно пролетел еще один год, наполнив горные павильоны Секты Лунного Лотоса мерным течением времени. Для Е Цинхань этот год стал настоящим испытанием её воли. Из-за специфического, хрупкого строения меридиан каждый шаг по пути Дао давался ей во много раз тяжелее, чем её сверстникам. Там, где другие ученики пролетали барьеры за считанные месяцы, она была вынуждена по крупицам собирать духовную Ци, превозмогая постоянную слабость. И вот, когда ей исполнилось пятьдесят лет — возраст, который для обычных гениев считался лишь самым началом пути, — она наконец совершила свой первый великий прорыв, достигнув уровня Конденсации Ци.
В то же мгновение, когда новая, чистая энергия Инь заструилась по её исцеленным каналам, изнуряющие болезни, мучившие её с самого детства, бесследно отступили.
Охваченная чистой, детской радостью, Е Цинхань, не чуя под собой ног, побежала прямо к главному залу пагоды, желая первой поделиться этим триумфом с отцом. Её лазурные ленты весело развевались на ветру. С грохотом распахнув тяжелые резные двери, она влетела внутрь.
— Папа! Папа! — звонко, на весь зал закричала она, задыхаясь от быстрого бега, но сияя ярче звезд. — Я наконец-то прорвалась на новый уровень! Слышишь? Мои меридианы окрепли, и болезней больше нет! Я абсолютно здорова!
Е Циншань, который в этот момент одиноко стоял у огромного окна, задумчиво вглядываясь в туманные хребты, медленно обернулся. На его суровом лице мгновенно расцвела теплая, безгранично любящая улыбка. В его глазах вспыхнул огонь истинной отцовской гордости.
— Ого... Ты посмотри на неё... Ты моя сильная девочка! Теперь-то перед тобой все дороги этого мира открыты, и ни один недуг больше не посмеет коснуться твоего Дао.
Е Цинхань задорно вскинула подбородок, поправляя складки своего лазурного халата.
— Ну, папа, я вообще-то уже далеко не ребенок, чтобы ты меня так нахваливал! Хотя... — она лукаво прищурилась, и её взгляд упал на массивный трон из чистейшего поднебесного льда, возвышающийся на помосте. — Можно... можно мне посидеть на твоем великом троне? Ну пожалуйста!
Е Циншань добродушно рассмеялся, и этот раскатистый смех заставил задрожать иней на хрустальных колоннах зала. Он широким, величественным жестом провел рукой в сторону ледяного сидения.
— Конечно можно, дитя мое. Для кого же еще строилась эта обитель, если не для тебя? Проходи.
Е Цинхань, сдерживая благоговейный трепет, поднялась по ступеням и аккуратно опустилась на величественный трон. Ледяная Ци Инь, исходящая от древнего нефрита, послушно окутала её фигуру, ни капли не обжигая кожу.
Е Циншань скрестил руки на груди, весело покачивая головой.
— Хо-хо, ты только посмотри на неё! Да он ведь прямо под тебя сделан, сидит как влитой. Настоящая маленькая владычица Лунного Лотоса.
Е Цинхань звонко рассмеялась, поудобнее устраиваясь на широких подлокотниках.
— Хи-хи, а то! Это же я, под моим взглядом даже горы склоняются. Папа, а где мама? Я бы очень хотела и ей поскорее рассказать о своем великом достижении.
Лицо Е Циншаня на мгновение стало чуть более серьезным, а в его глазах промелькнула едва заметная тень.
— Она сейчас у лекарей, в алхимическом павильоне. Но скоро уже должна прийти сюда.
— А что случилось? — обеспокоенно спросила Е Цинхань, подаваясь вперед. — Мама тоже заболела?
— Вот когда она придет, тогда сама обо всём и узнаешь, — уклонился от ответа отец, загадочно улыбнувшись, словно хранил для неё какой-то приятный сюрприз.
В этот самый момент в тяжелую створку ворот зала раздался короткий, размеренный стук. Двери медленно разошлись в стороны, и на пороге показалась фигура старейшины Мо Гуана. Его лазурные одежды были безупречно выглажены, а лицо выражало глубочайшее, почтительное смирение, в котором не осталось и следа от прошлой ярости. Он прошел в центр зала и низко, до самого пола склонился в поклоне, сложив руки перед собой.
— Глава Е... Я провел этот год в глубоком затворе и полностью осознал все свои прошлые, глупые ошибки. Я был слеп и горд. Пришел просить ваших мудрых наставлений на дальнейший путь. К тому же... я тут недавно в своих скрытых лабораториях создал одну уникальную пилюлю для укрепления каналов Инь. Прошу вас лично проверить её свойства и вынести свой вердикт.
Мо Гуан медленно выпрямился, и в его вытянутых ладонях тускло блеснула небольшая шкатулка из черного дерева.
Е Циншань медленно протянул руку и взял тяжелую деревянную шкатулку из ладоней старейшины. На его строгом лице, хранившем вековую мудрость, проступило мимолетное одобрение, но взгляд остался бдительным.
— Надеюсь, при создании этого лекарства никаких запретных экспериментов на живых или мертвых существах не проводилось?
Мо Гуан еще ниже склонил голову, смиренно опустив глаза.
— Что вы, глава, конечно нет. Я ведь уже сказал: уединение пошло мне на пользу. Я полностью осознал пагубность своих прежних амбиций и раскаялся в своей гордыне.
Е Циншань плавным движением откинул резную крышку. Из глубины шкатулки пахнуло горьковатым ароматом морозных трав и очищенной Ци. Он аккуратно взял двумя пальцами мерцающую лазурным светом пилюлю, поднес её к лицу и на мгновение прикрыл глаза, считывая духовные потоки внутри лекарства.
— Ого... — удивленно выдохнул он, и в его глазах вспыхнул искренний интерес практика. — А ведь это и вправду достойная работа, Мо Гуан. Твоё мастерство алхимии заметно возросло. Хотя, признаться, здесь еще есть что доработать и сбалансировать. Зайди ко мне завтра в полдень, я подробно укажу, какие ингредиенты стоит добавить, чтобы смягчить янский остаток. И... прости за то, что так сильно вспылил во время нашего последнего разговора в тронном зале. Надеюсь, ты понимаешь, что мои слова были продиктованы заботой о жизнях учеников, а не слепой злобой.
Мо Гуан бережно принял шкатулку обратно, и на его безупречном лице отобразилась глубокая благодарность.
— Конечно, я всё прекрасно понимаю, глава Е. Ваша мудрость — закон для нашей Секты.
В этот самый миг массивные двери зала с глухим скрипом распахнулись, впуская внутрь прохладный горный воздух и клубы утреннего тумана. В чертог быстрыми, танцующими шагами вошла Фэн Ханьмэй. Её лазурные одежды мягко шуршали, а лицо сияло таким ослепительным, чистым счастьем, какого скрытые горы Лунного Лотоса не знали уже очень давно.
— Ого, как вас тут, оказывается, много собралось, — певуче произнесла она, и её звонкий голос колокольчиком разнесся под высокими сводами, пока она легкой походкой приближалась к мужу.
Е Цинхань, сидевшая до этого на ледяном троне, мгновенно сорвалась с места. Позабыв обо всех правилах приличия, она лазурным вихрем скатилась по ступеням помоста, подбежала к матери и со всей силы обняла её за талию, утыкаясь носом в родное плечо.
— Мама! Мама! — восторженно закричала девушка, сияя от переполнявших её чувств. — Я наконец-то прорвалась на уровень Конденсации Ци! Болезней больше нет, я теперь по-настоящему сильная!
Фэн Ханьмэй ласково погладила дочь по растрепанным волосам, а затем мягко отстранила её от себя на полшага, чтобы заглянуть в её счастливые глаза.
— Ну надо же, ты моя умница... — нежно прошептала она, и её взгляд перекрестился со взглядом замершего в ожидании мужа. — Какое благословение Небес для нашей семьи. А у меня... у меня для вас двоих тоже есть просто чудесная, великая новость. Лекари только что подтвердили... Я беременна. У нас будет еще один ребенок.
Мир в этот утренний миг казался абсолютно совершенным. Е Циншань замер, чувствуя, как его суровое сердце затапливает безумная, пьянящая радость, а Е Цинхань была готова запрыгать от счастья.
Но в следующую долю секунды реальность разорвалась в клочья.
Беззвучно, словно из самой пустоты, за спиной Фэн Ханьмэй соткался холодный, бритвенно-острый блеск стали. С омерзительным, влажным хрустом длинный тонкий клинок пронзил её грудную клетку насквозь, выйдя прямо из сердца. Время словно остановилось. Ослепительно-алая, горячая кровь фонтаном брызнула вперед, сплошным потоком заливая лицо, глаза и лазурные ленты халата застывшей в ужасе Е Цинхань.
Глаза Фэн Ханьмэй мгновенно потеряли свой живой блеск, подернувшись мутной пеленой смерти, а на губах запеклась кровавая пена. За её спиной, полностью растеряв всё свое притворное смирение, стоял Мо Гуан. Его лицо исказилось в диком, безумном оскале торжествующего чудовища, чья многолетняя обида наконец нашла свой выход.
— ТВА-А-АРЬ! — животный, исполненный первобытной ярости и нечеловеческой боли рев Е Циншаня заставил хрустальные колонны зала мгновенно покрыться глубокими трещинами.
Пространство вокруг него взорвалось. Из пространственного кольца главы секты с оглушительным звоном вылетел колоссальный меч, окутанный бушующим сиянием ледяного пламени. Не заботясь о защите и защитных массивах, Е Циншань вложил всю свою колоссальную Ци Трансформации Духа в один-единственный, сокрушительный удар наотмашь. Свист рассекаемого воздуха перерос в грохот лавины. Удар огромной силы пришелся прямо в грудь Мо Гуана, ломая его ребра и выворачивая меридианы. Старейшина, захлебываясь собственной кровью, багровым метеором вылетел из тронного зала, пробив своим телом массивные внешние ворота пагоды.
Но было слишком поздно. Тело Фэн Ханьмэй, лишенное опоры, медленно, словно подкошенный стебель лотоса, начало оседать на каменные плиты, оставляя за собой длинный кровавый след, а Е Цинхань, сквозь заливавшую её веки багровую пелену, впервые в жизни познала, что такое истинный, леденящий душу ужас этого безжалостного мира бессмертных.
В залах главной пагоды воцарился мертвенный, удушливый холод. Е Циншань не проронил ни слова. Плавным, лишенным прежней спешки взмахом руки он развернул вокруг застывшей в ужасе дочери и тела своей супруги мощнейший изоляционный барьер.
Он развернулся и медленным, тяжелым шагом вышел на просторную площадь перед пагодой. Горный ветер яростно трепал его серебряные волосы, но взгляд мастера меча был устремлен лишь в одну точку.
Там, на покрытых инеем каменных плитах тренировочного поля, пошатываясь, поднимался Мо Гуан. Из его разорванной груди хлестала кровь, меридианы внутри тела жалобно стонали от сокрушительного удара, но его лицо искажал безумный, торжествующий оскал. Вокруг него плотным кольцом уже стояли сотни культиваторов-мужчин Секты Лунного Лотоса. В их руках тускло поблескивали обнаженные клинки, а в глазах горело пламя застарелой обиды и слепой ненависти. Они не пришли спасать главу. Они пришли поддержать бунт.
— Вот видите?! — Мо Гуан зашелся в мучительном, хриплом кашле, сплевывая на белый наст сгустки крови, но продолжал дико, надрывно смеяться. — Хе-хе-хе... Я ведь говорил! Не один я так думаю, Е Циншань! Вся мужская половина нашей Секты сыта по горло твоими запретами! Все мы считаем, что у женщин в этой проклятой секте слишком много прав и силы, а нам достаются лишь объедки со стола! Мы веками были лишь блеклой тенью, но сегодня... сегодня эта тень поглотит твое величие!
В этот самый миг из глубин запечатанной пагоды донесся истошный, леденящий душу крик.
— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!
Это кричала Е Цинхань. Сидя на коленях перед безжизненным телом матери, она судорожно сжимала голову руками. Её глаза безумно дергались, к горлу подступала тошнотворная судорога от запаха горячей крови, залившей лазурный халат. Её юный разум, только что познавший радость прорыва к Конденсации Ци, напрочь отказывался верить в то, что первозданный кошмар этого мира может ворваться в их счастливый дом за один единственный удар сердца.
На площади же Мо Гуан, уловив этот крик, расхохотался еще громче.
— Ха-ха-ха! Как же это приятно! Какое сладостное звучание! — он утер окровавленные губы широким рукавом. — Помнишь, Е Циншань, в прошлый раз ты высокомерно спросил меня, почему ты сражаешься на равных с противниками своего уровня, а я остаюсь слаб? Так вот, у меня для тебя есть встречный вопрос! Великая Чжэн Юань, недавняя глава Секты Меча... Весь континент гудит о том, что она закрепилась лишь на уровне Зарождения Души. Но я готов поставить свою жизнь против твоей — в истинном бою ты бы проиграл ей без остатка! Скажи же мне прямо перед своей смертью, великий глава... Рискнул бы ты сразиться с ней лицом к лицу? Или твоя гордость способна лишь давить слабых?
Е Циншань остановился в самом центре площади. Вокруг него сжималось кольцо бунтовщиков, но он даже не взглянул на них. Меч в его правой руке опустился острием к земле.
— Заткнись — тихо, но удивительно веско произнес он. — Зачем мне нужна эта сила, Мо Гуан, если в этом мире я больше не могу быть счастливым? Зачем мне вообще продолжать сражаться, если мне больше нечего защищать под этими небесами? Ты... ничтожество, веками копившее обиду, никогда не понимал этой простой, первозданной истины. Сила без любви — это лишь пустое проклятие.
Он поднял меч, и в этот самый миг из его собственного рта внезапно толчком пошла густая, черная кровь. Она потекла по подбородку, но Е Циншань даже не шелохнулся.
— Яд, значит... Та самая пилюля в шкатулке... Учел всё. Неудивительно. Жаль только... бесконечно жаль, что я был так глуп и позволил тебе подойти к моей семье. Но перед тем, как мое Дао угаснет, я очищу эти священные горы от мусора вроде вас!
С оглушительным грохотом, подобным падению целого горного хребта, Е Циншань сорвался с места, превращаясь в колоссальный лазурный вихрь. Битва, которой суждено было уничтожить прежнее величие Секты Лунного Лотоса, началась в лучах утреннего солнца.
Мо Гуан, в чьих глазах только что горело фанатичное торжество, внезапно осознал всю глубину своего просчета. Горы Секты Лунного Лотоса содрогались от ярости человека, которому больше нечего было терять. Видя, как Е Циншань безжалостно, точно безумный бог войны, крушит мятежников, предатель в ужасе бросился назад, пытаясь скрыться за спинами обезумевшей толпы.
Но бежать от мастера Трансформации Духа, чьё сердце было сожжено горем, было бесполезно.
Одним сокрушительным взмахом клинка Е Циншань разрубил стоявшего на пути бунтовщика ровно пополам, вдоль тела, так что фонтаны крови брызнули в разные стороны. Не замедляя шага, он с дикой силой швырнул свой колоссальный меч вперед, пронзая сразу троих нападавших. В то же мгновение его обнаженные пальцы, напитанные лазурной Ци, вонзились в спину четвертого мятежника: с жутким, влажным треском рвущихся жил он вырвал его позвоночник вместе с основанием черепа, отбрасывая изломанное мясо в сторону.
Используя пространственную технику меча, Е Циншань телепортировался прямо на летящую в воздухе рукоять своего клинка. Закрутившись в яростном кульбите, он с размаху пнул тяжелую сталь ногой, отправляя меч на огромной скорости прямо в гущу толпы. Пространство завыло. Меч, подобно багровому метеору, пробивал грудные клетки и сносил головы, а Е Циншань снова переместился в пространстве — туда, где клинок завершал свой полет. Перехватив рукоять, он круговым, безжалостным движением рассек пополам всех, кто находился в радиусе нескольких метров. Кишки, обрубки рук и разорванные тела дождем посыпались на окровавленный наст.
Е Циншань замер на долю секунды, и его колоссальное давление Ци Трансформации Духа обрушилось на площадь. Слабые культиваторы Конденсации Ци и Зарождения Души просто лопались изнутри. Их меридианы не выдерживали этой дикой, концентрированной ярости: глаза взрывались, а из ушей и ртов фонтанами била теплая кровь, когда они замертво падали на камни.
Прорвавшись сквозь этот живой заслон, он за секунду настиг бледного Мо Гуана. Предатель не успел даже вскинуть свой щит. Е Циншань с хрустом вогнал клинок ему прямо в центр груди, пригвождая к каменной плите. Мо Гуан захлебнулся криком, но глава секты не собирался даровать ему легкую смерть. Опустив оружие, он мертвой, железной хваткой вцепился пальцами в челюсти Мо Гуана — за верхнюю и нижнюю — и с диким, первобытным криком рванул в стороны. Раздался тошнотворный треск ломающихся костей лица и рвущихся мышц. Тело главного мятежника с влажным звуком разорвалось надвое, окрасив площадь в сплошной багрянец.
Мятеж был подавлен с чудовищной, абсолютной жестокостью. Е Циншань методично и молниеносно вырезал каждого мужчину в секте, не щадя никого. Но цена этой победы была страшной. Черный яд, проникший в его меридианы из шкатулки, безжалостно выжигал его каналы изнутри. Силы стремительно покидали его, а оставшиеся бунтовщики перед смертью успели нанести ему десятки глубоких ран.
Когда на площади не осталось ни одной живой души, кроме него, тишина вернулась в эти горы. Лишь капли крови глухо стучали по камням.
Пошатываясь и харкая черными сгустками, Е Циншань начал медленно подниматься обратно по высоким ступеням к дверям главной пагоды. Он был изувечен до неузнаваемости: левая рука была полностью отрублена у самого плеча, а вместо правого глаза зияла пустая, сочащаяся кровью рана. В уцелевшей левой руке он едва удерживал свой зазубренный, покрытый налипшей плотью меч, лезвие которого с противным, скрежещущим звуком терлось о гранитные плиты. Каждая ступень давалась ему с нечеловеческим трудом, за ним тянулся густой багровый след.
Он переступил порог разрушенного зала и подошел к хрустальному барьеру, где покоилось безжизненное тело его любимой Фэн Ханьмэй. Сняв защиту, Е Циншань из последних сил вогнал свой верный меч глубоко в каменный пол, оперся на него, а затем его колени подогнулись. Великий глава Секты Лунного Лотоса рухнул прямо перед своей женой, обнял её остывающие плечи и, уткнувшись лицом в окровавленные лазурные одежды, впервые в жизни безутешно, громко заплакал, содрогаясь всем своим изувеченным телом.
Е Циншань, чье тело уже цепенело от смертоносного яда и тяжелых ран, с огромным трудом повернул окровавленную голову в сторону своей дочери. В его единственном уцелевшем глазу, стремительно терявшем свет жизни, больше не было той первобытной ярости, что секунду назад сокрушала меридианы предателей. Там осталась лишь бездонная, щемящая отцовская нежность и немая мольба.
— Цинхань... Посмотри на меня, дитя моё. Ты... ты самое последнее и самое дорогое сокровище, что осталось у меня в этой Поднебесной. Весь мой мир сейчас уходит во тьму, но ты должна жить.
Он оперся слабеющей рукой на рукоять своего меча, который всё еще глубоко сидел в гранитных плитах тронного зала. Сталь тускло блеснула, впитывая последние остатки его духовной силы.
— Этот меч... — прошептал умирающий Е Циншань. — В нём запечатана вся моя воля и вся моя сила, которую я копил веками. Я оставляю его тебе. Пока этот клинок с тобой, ни один практик на этом континенте, чьё Дао находится ниже уровня Трансформации Духа, не сможет нанести тебе вреда. Его Ци защитит тебя от любого подлого удара. Так же... — он судорожно вздохнул, и из его груди вырвался тяжелый, мучительный кашель, вытолкнувший на лакированный пол новую струю черной отравленной крови, — так же в эфесе этого клинка сокрыт ключ... ключ к нашему главному артефакту секты, к Небесной Горе. Храни его свято и никому не отдавай.
— Прошу тебя... — его губы дрогнули в слабой, прощальной улыбке. — Несмотря на весь этот кошмар... проживи счастливую жизнь. Просто будь счастлива ради нас с мамой.
С этим последним словом его уцелевшая рука безвольно соскользнула с рукояти меча. Тяжелое, изувеченное тело великого главы Секты Лунного Лотоса медленно осело ниц, утыкаясь лицом в окровавленные лазурные одежды его безжизненной супруги. Потоки их Ци, Ян и Инь, в последний раз соприкоснулись в этой реальности, навсегда затихая и растворяясь в прохладе зала. Великий мастер меча ушел за своей возлюбленной, оставив этот мир бессмертных наедине с его грехами.
А Е Цинхань так и осталась сидеть на холодных камнях помоста. Лучи восходящего солнца, пробивавшиеся сквозь разрушенные ворота пагоды, освещали её бледное лицо, залитое чужой кровью. Её лазурные ленты безвольно лежали в багровых лужах. Она смотрела перед собой остекленевшим, невидящим взглядом, полностью оглохшая от тишины, и её юный разум просто отказывался верить в происходящее, застыв в оцепенении на руинах своего разрушенного детства.