Сказать ли, что всё закономерно шло к этому, признать ли неизбежный финал или просто похвалить её ослиное упрямство?
Нет… Мне следовало содрать с неё эти шмотки силой прямо посреди класса — вот о чём я теперь горько жалел.
«Учитель! Якумо-сан без сознания!!»
На четвёртом уроке физкультуры Сагири показательно словила тепловой удар.
Она ведь упорно продолжала кутаться в зимние вещи даже на спортивной площадке. Пока остальные щеголяли в шортах и лёгких футболках-поло, эта камикадзе натянула глухой спортивный костюм с длинными рукавами и штанинами, застегнув молнию олимпийки до самого подбородка.
— Ну и чего ты добилась?..
— Но ведь…
И вот теперь мы сидели в блаженной тишине школьного медпункта под спасительным гулом кондиционера.
Тёплую куртку она наконец соизволила снять, оставшись в форменном поло с расстёгнутым воротом. Сменных коротких шорт у неё с собой, видимо, не нашлось, поэтому она просто закатала штанины до колен и стянула носки, обнажив изящные бледные щиколотки.
— Обедать будешь?
— А… Угу.
Глядя на поникшие плечи подруги детства, я почувствовал запоздалый укол совести и поспешил замять тему.
Шёл пятый урок, большая перемена давно закончилась. Во время обеда она дрыхла без задних ног, так что я пришёл проведать её снова — точнее, меня официально снарядили сюда как старосту класса.
Вообще-то за транспортировку и присмотр отвечают санитары, но Юдзуру слегла с летней простудой, а второй санитар — верзила Хасэгава — впал в беспросветную тоску и упёрся рогом, заявив, чтобы шёл исключительно я.
В итоге сиделкой остался я.
Хотя я и сам места себе не находил от беспокойства за Сагири, так что был втайне благодарен за такой расклад. Конспекты потом спишу у Хасэгавы… Правда, почерк у этого дуболома — сущий кошмар криминалиста.
— Ой, Рэндзи, а ты сам-то разве не поел?
— М? Да я и на перемене тут торчал. Ты-то дрыхла без просыпу и храпела на весь кабинет. Не бери в голову, зато можно безнаказанно сачкануть уроки и спокойно пожевать.
— …Храпела?! Я не издаю таких непотребных звуков!
— Ты разве… Не знала? Ты ещё с пелёнок, когда днём засыпала… Хотя ладно, проехали. Забудь.
— Э-э, неправда же?! Ты ведь заливаешь, Рэндзи?! Я правда храплю?!
— Прости, вру.
— У-у-у-а-а-а-а-а!!
Отлично, сработало.
Моя подруга детства слишком сердобольная. Узнай она, что из-за неё я остался голодным, извела бы себя чувством вины. Да и увидеть её прежнюю, живую вспыльчивость после стольких дней ледяной натянутости было настоящим облегчением.
— Ладно, виноват, сдаюсь. Только не ори. Пусть тебе и полегчало, но ты только что валялась в обмороке, да и мы всё-таки в медпункте.
— Это всё из-за тебя вообще-то… И потом, здесь же ни души…
— И всё равно. Не бери пример с нашей безалаберной медсестры, которая сбагрила пациентку на школьника и усвистала смолить.
— У-у…
Мне живо вспомнилась дежурная ухмылочка этой безответственной девицы, бросившей перед уходом: «Электронные сигареты ведь не считаются за табак, правда?» — перед тем как раствориться в коридоре. Пришлось срочно выметать этот образ из головы ментальной метлой.
— …Выходит, мы тут совсем одни?
— Ешь давай, не отвлекайся.
— Ай-ай-ай!
Поймав её хитрющий, заговорщический взгляд, я почуял неладное и профилактически отвесил ей лёгкий щелбан по макушке.
Сагири комично сжалась в комочек, потирая голову обеими ладошками и глядя на меня со слезами на глазах. То, что моё сердце при виде этой картины предательски ёкнуло, останется моей строжайшей тайной.
— Сегодня ты какой-то непробиваемый, Рэндзи…
— Это ты просто растеряла хватку.
И вообще, с кем ты там воюешь? Со мной, что ли?
— …Знаешь, это так ностальгично.
— …В последнее время ты только и делаешь, что вертишь мной как хочешь.
— Да я не об этом! А о том, как я болею, а ты сидишь рядом на стуле и преданно меня нянчишь.
— …А.
А ведь действительно. Безумные события последних дней напрочь вытеснили эти воспоминания, но в детстве мы проводили так сотни часов: она — укутанная в одеяло на кровати, я — дежурный на стуле рядом.
Чтобы подруга детства, из-за слабого здоровья редко выходившая на улицу, не чувствовала себя оторванной от мира, я каждый божий день прибегал к ней после школы и в лицах пересказывал всё, что произошло за уроки.
И каждый раз, когда я начинал присочинять для пущего драматизма, Сагири заливисто, звонко смеялась. Это было моим величайшим детским счастьем.
…Хорошее всё-таки было время.
— Только вот теперь ты стала слишком гиперактивной, из-за чего творишь дичь и падаешь в обмороки на жаре.
— Э-это… Вообще-то… И твоя вина тоже…
Стоило мне беззлобно поддеть её, как в лоб прилетел сокрушительный контрудар.
Плохо дело. Что в субботу на кровати, что сейчас — стоит Сагири стать робкой, беззащитной и тихой, как я моментально перестаю видеть в ней просто подругу и начинаю заливаться краской, словно малолетка.
— П-прости…
Сама велела стереть тот позор из памяти, а теперь снова вытаскивает наружу.
Сгорая от неловкости, я уткнулся носом в коробку со своим бэнто, пытаясь зажевать дурацкую паузу.
— Когда ты так искренне извиняешься, мне даже… Ой?
И этот её возглас стал спусковым крючком.
— Рэндзи, у тебя рисинка прилипла.
— М? Где?..
В следующее мгновение меня с короткой дистанции резко и безжалостно дёрнули за форменный галстук.
— М-м…
— М-м-ф?!
Прямо перед моим взором возникли плотно сомкнутые веки Сагири.
И её мягкие губы снова накрыли мои.
— Т-ты… С ума сошла?! Здесь же открыто!
В панике я выпалил первое, что пришло на ум, напрочь мимо сути, но…
— …Шъела!
Она озорно высунула кончик влажного языка, на котором сиротливо белела та самая рисинка, и мне оставалось только онеметь.
— Ты слишком беспечен, лучший друг. Кругом одни уязвимости.
Она нарочито медленно запрокинула голову, заставив меня отчётливо увидеть, как дрогнуло её нежное горло при глотке.
— Спасибо за угощение, мой лучший друг.
Против этой торжествующей, дьявольски обольстительной улыбки у меня не было ни единого шанса на спасение.