— …Голый Рэндзи.
— …Вообще-то только наполовину, если уж на то пошло.
Сагири без церемоний стянула с меня футболку.
После утренней пробежки и разминки я так и не успел толком переодеться, поэтому моё школьное поло теперь бесформенной кучкой валялось прямо на её постели. Сдёрнуть с кого-то вещь и бросить как попало, даже не подумав сложить — в этом вся неподражаемая Сагири.
Впрочем, самой виновнице сейчас явно было не до образцового порядка: она не мигая разглядывала мой голый торс.
— …В отличие от меня, ты пялишься безо всякого стеснения.
— …Ну пялюсь, но это ведь… всё равно как-то совсем не по себе!
«Не по себе», значит.
Впрочем, я и сам прекрасно понимал, о чём она толкует: я сижу с голым торсом, на ней из одежды остался лишь тесноватый светло-голубой бюстгальтер. И вот в таком полураздетом виде мы замерли на кровати друг напротив друга. Тут у любого нормального человека всё внутри вверх дном перевернётся.
— Что ж… прошу позаботиться обо мне…
— И ты… обо мне тоже…
С чего-то вдруг мы совершенно синхронно и церемонно поклонились друг другу.
Стрелка внутреннего счётчика паники зашкалила настолько сильно, что мысли, напротив, парадоксальным образом прояснились. Забудьте о том, что творилось в этой спальне пару минут назад: то, что мы собирались сделать прямо сейчас, не имело решительно никакой связи с низменной похотью.
Просто обнять её со спины, в точности как в тот день, и нежно поцеловать.
Только и всего.
Казалось бы, сущая мелочь. Но для нас двоих в этом невинном жесте крылся колоссальный, сокровенный смысл.
— Т-тогда… я обниму тебя, ладно?
— А?
— Что такое?
И всё-таки предательское волнение брало своё.
Сагири послушно повернулась ко мне спиной, но стоило мне неловко потянуться к её талии, как она в замешательстве оглянулась через плечо:
— …А лифчик ты с меня снимать разве не будешь?
— Ч-чего-о-о?!
— Н-но ведь тогда… я промокла до нитки, на мне сверху вообще ничего сухого не оставалось…
— Э-это да… твоя правда…
Кончики её аккуратных ушей моментально запылали пунцовым.
Если как следует покопаться в памяти, всё сходилось до мелочей: тогда, спасаясь от ледяного ливня в полумраке святилища, мы действительно первым делом скинули с себя насквозь промокшие тряпки, спасаясь от простуды.
Выходит, прямо сейчас мне нужно собственными руками расстегнуть на ней бельё, а уже затем прижать её голую спину к себе.
— Т-точно можно?..
— Можно…
— Я… я ведь обниму тебя совсем без всего, понимаешь?..
— Да знаю я прекрасно, не тяни уже резину…
— ……Ладно.
Сколько ни переспрашивай для очистки совести, вердикт оставался неизменным. Пришлось собрать всю скудную мужскую волю в кулак.
Тот самый поцелуй, который мы так позорно не смогли повторить утром в сквере из-за свидетелей, должен случиться именно сейчас. Без единой пошлой мысли — только искренние чувства к Сагири.
Пальцы предательски дрожали. До смешного неуклюже, мучительно долго я возился с металлической застёжкой на её спине.
…Да почему в этих треклятых крючках вообще столько рядов?!
— Р-расстегнул…
— Угу…
Шелеста ткани почти не было слышно, но освобождённый от крючков бюстгальтер Сагири сама послушно стянула вперёд.
Чтобы мне было удобнее, она заранее перекинула длинные серебристые волосы через плечо на грудь, и теперь её беззащитная спина полностью открылась моему заворожённому взгляду.
Безупречная, гладкая светлая кожа. Разве что от тесноватого белья на плечах и рёбрах остались тонкие розоватые полосы. Пускай мы и считались лучшими друзьями с пелёнок, но в обычной жизни я бы ни за что на свете не удостоился чести увидеть её такой. Сердце заколотилось о рёбра, словно обезумевший метроном.
— Н-ну… теперь давай.
— А… ага…
Она окончательно сбросила бретельки с локтей и заправила выбившиеся пряди за уши. В этот миг сбоку на краткую долю секунды мелькнули аппетитные очертания её пышной груди.
Меня, само собой, бросило в раскалённый жар, но мысль о том, что должно произойти следом, помогла удержать остатки трезвого рассудка. Ведь если обнять её со спины, я неизбежно увижу её обнажённое тело сверху вниз…
— …Я обнимаю?
— …Угу.
И тогда…
Я медленно, бережно сомкнул руки вокруг её узкой талии, плавно прижимаясь к ней сзади.
Точь-в-точь как в тот незабвенный день, пытаясь согреть её продрогшее до костей детское тело.
— …М-х…
Она заметно вытянулась с тех пор, но спина всё равно казалась хрупкой, а изгибы стана — поразительно нежными, девичьими. Пускай в детстве моё сознание мутилось от подступающей лихорадки, сейчас я со всей ясностью ощущал, насколько мягче, трепетнее и женственнее она стала.
— …Ах…
После нашей недавней череды жадных поцелуев её кожа успела слегка взмокнуть. Тепло и бархатистая гладкость обнажённого тела передавались ладоням напрямую, рождая ни с чем не сравнимое чувство пьянящего, благоговейного покоя.
— …………
Стоило лишь едва заметно скользнуть ладонями вверх — и ощущения вспыхнули бы во сто крат острее. Но мне даже на миг не пришло в голову поступить так подло.
В этом не было нужды: моя душа сейчас без остатка растворялась в каком-то нереальном, щемящем восторге. До боли знакомом — и в то же время совершенно новом; мы оба повзрослели — но всё ощущалось ровно так же, как в те далёкие мгновения. Мы сидели в тихой современной спальне, но вокруг будто снова выросли замшелые деревянные стены старого храма.
— …Са-тян?
Наваждение?
Я ведь обнимал взрослую, привлекательную Сагири, но сквозь неё отчётливо проступил силуэт той крошечной Са-тян. Маленькой, наивной девочки из моего детства, которая взяла с меня клятву: когда мы вырастем, мы непременно поженимся, а до тех пор навсегда останемся лучшими друзьями. Я словно наяву увидел её доверчивый профиль.
— …Рэн-кун?
И с Сагири прямо сейчас происходило то же самое чудо.
Прижатая ко мне со спины, густо покрасневшая от собственной наготы, она вдруг робко повернула голову назад — словно только что очнулась от долгого сна.
Она уже перешла во второй класс старшей школы, но сейчас её распахнутый взгляд был абсолютно чистым, беззащитным и ясным.
С этим милым, сохранившим детскую трогательность выражением лица Сагири… нет, сама маленькая Са-тян негромко выдохнула:
— …А целовать меня не будешь?
— Буду. Мы ведь дали друг другу обещание.
— Хи-хи… Рэн-кун, я так сильно тебя люблю.
— И я тебя очень люблю, Са-тян.
Пара бесхитростных, искренних фраз. Но показалось, будто между ними пролегла целая счастливая вечность.
— …М-м…
— …Ах…
И мы поцеловались.
Тогда, в полумраке святилища, это было лишь робкое детское прикосновение к щеке, но теперь, на пороге взрослой жизни, наши губы соприкоснулись по-настоящему.
— …………
— …………
Долгий, бездонный, невыразимо трепетный поцелуй.
Едва уловимое, замирающее касание дыхания и губ. Поцелуй-клятва и поцелуй-воссоединение, необходимый лишь для того, чтобы почувствовать родную душу без остатка.
— …Фух…
Кто из нас первым отстранился, когда воздуха в лёгких стало не хватать?
— …Мы всё-таки сделали это снова, правда?
— …Ага. Наконец-то довели до конца.
Но это было уже совершенно не важно. И у меня, и у Сагири в груди разлилось безграничное, чистое счастье. В тот роковой день летнего фестиваля я потерял сознание и не смог исполнить её последнюю просьбу — но теперь долг был уплачен сполна.
«Поцелуй меня ещё разочек…»
Такая наивная, трогательная детская мольба.
Спустя столько долгих лет, в похожем интимном полумраке и без одежды, мы наконец-то сомкнули эту цепь.
— …Слушай, лучший друг?
Пока моё сердце сладко замирало от переполнявшей нежности, Сагири снова повернула ко мне лицо и пристально посмотрела прямо в глаза.
— …А исполнишь ещё одну мою маленькую просьбу?
И в этот миг передо мной была уже вовсе не наивная маленькая девочка из далёкого прошлого.
На меня с лукавой, дразнящей и соблазнительной усмешкой смотрела расцветшая красавица — моя единственная и неповторимая Сагири.