В тесной клубной комнате, наедине друг с другом, Сагири повалила меня.
Внесу совершенно бесполезное уточнение: повалила только верхнюю часть туловища, и не на пол, а на составленные столы.
Тот факт, что у меня вообще оставались силы размышлять о подобных мелочах, объяснялся просто: в отличие от меня, распластанного на столе, у нависшей надо мной Сагири самообладание трещало по швам.
— …Ты чего?
Длинные белые волосы Сагири, словно занавес, заслоняли льющийся в окно закатный свет, запирая меня в полумраке прямо под ней.
Оказавшись в ловушке в двойном смысле этого слова, я снизу вверх смотрел на встревоженное девичье лицо. Вот же незадача: такая неописуемая красавица, а на лице сплошная паника — всё впечатление насмарку.
— …Ничего.
— Если бы было «ничего», ты бы так не поступала.
Сам понимаю: фразочка не слишком подходит парню, которого только что прижали к столу. Но я мог позволить себе эту иронию лишь благодаря очевидной душевной нестабильности подруги детства — вернее, лучшего друга.
Сложно назвать это благословением, но трезвость рассудка она мне вернула мгновенно.
— Неужели… нет ничего, что ты хотел бы сделать со мной?..
— Да полно всего, ясное дело!
Чего она так разволновалась?
Сагири и прежде совершала безумные, непредсказуемые поступки, но сегодня превзошла саму себя. Мелькнула мысль: может, ей всё ещё нездоровится? Но вспомнив вчерашний разговор на её кровати, я эту версию сразу отмёл.
— Т-тогда… почему не делаешь?
— А если я сделаю, тебе от этого полегчает?
— …!
Она вздрогнула, её светлые глаза широко распахнулись. Глядя на это лицо, я окончательно убедился: так и есть.
— Д-да мне и так легко! Я в порядке!
— У тех, кто в порядке, не бывает таких лиц.
— …А?
— Сколько лет, по-твоему, я рядом с тобой нахожусь? Уж такое-то замечу.
— ……Прости.
«Извиняться, когда сама же меня прижала — это сильно», — подумал я про себя, решив пока промолчать. Сейчас важнее разобраться с этой проблемной девчонкой.
Моя непутёвая подруга с самого детства если и выплёскивала эмоции, то лавиной, а если замыкалась, то тащила весь груз в одиночку до последнего. Нужно во что бы то ни стало вернуть ей бодрость духа.
— Ну, и что случилось?
— …Хина-тин ведь сказала, да? Что я просто хочу побыть слабой и покапризничать перед Рэндзи.
— Ну да, говорила.
— …И ведь она права.
У Сагири есть замечательная черта: даже если правда колет глаза, она не станет отпираться и честно во всём признается. Правда, когда об этом заявляют с такой обезоруживающей прямотой, невольно думаешь: «Какая же наглость».
О том, что за её внешне высокой самооценкой кроется клубок дремучих комплексов и заниженного мнения о себе, знают разве что её семья да я.
— …Мы ведь лучшие друзья, правда?
— …Да.
И этот же диагноз применим ко мне.
На словах-то я легко бросаюсь фразами вроде «лучшие друзья — это здорово» или «пусть делает всё, что захочет», но когда Сагири спрашивает об этом в лоб, внутри поднимается целый ураган противоречивых чувств.
Проще говоря, мы оба относимся к категории невыносимо сложных и проблемных созданий.
Спроси меня Хасэгава, почему мы до сих пор не встречаемся, мне останется лишь развести руками: потому что Сагири хочет оставаться лучшими друзьями.
И плевать, что мы раз за разом вытворяем вещи, которые ни в какие рамки дружбы не укладываются.
Если это не называется «два сапога пара в плане дурости», то что тогда?
— …Я подумала, что раз мы лучшие друзья, то позволять только мне делать то, что хочется — это неправильно.
— …Спохватилась, тоже мне.
Возможно, виной всему то, что я сам бесконечно потакал всем её капризам.
Но вы только подумайте: Сагири счастлива, мне тоже сплошная выгода. С какой стати мне отказываться?
Ну… итог перед вами.
— К тому же Хина-тин сказала… что если я иногда дам своему соратнику покапризничать и побалую его, он будет очень рад…
— Так, стоп. Это она тебя накрутила?!
Чего эта девица с вечно спрятанными за чёлкой глазами наплела моей эмоционально нестабильной подруге?!
Впрочем, спасибо, что у неё хватило элементарного здравого смысла и доброты. Скажи Кусакабэ что-нибудь в духе: «соратник будет счастлив, если вы его слегка придушите», наше текущее положение приобрело бы совсем уж криминальный оттенок.
— Я ведь совсем ничего не делаю для Рэндзи… А вот Хина-тин ради семьи так старается на подработке, она такая крутая…
— Это чистая правда, но… эм?
Погоди, в её примере «семья» и «я» сейчас не встали на одну доску?
Разумеется, в этой обстановке, в этой позе и с текущим состоянием Сагири задавать подобные вопросы было бы самоубийством.
— Поэтому я подумала… если у Рэндзи есть что-то, что он хочет сделать, я хочу исполнить это ради тебя…
— Тогда для начала не могла бы ты слезть с меня?
— Я не об этом!
— А я именно об этом!
Потому что эта поза, на минуточку, жутко неудобная!
Верхняя часть туловища распластана по столу, ноги упираются в пол, удерживая равновесие, и при этом приходится изо всех сил изворачиваться, чтобы ненароком не коснуться навалившейся на меня Сагири там, где не следует. Мышцы, о существовании которых я даже не подозревал, сейчас работали на пределе — завтра крепатура обеспечена.
— Делать что-то друг для друга из чувства долга — это, по-твоему, и есть та дружба, о которой ты говоришь?
— ……Н-нет, конечно, но…
— Тогда сначала слезь, а потом поговорим. Быстрее!
— ……Угу.
Стоило мне осознать всю нелепость своего положения, как дышать стало совсем тяжело. Моя мольба, видимо, была услышана: Сагири медленно отстранилась.
Я поднялся и сполз со стола. В суставах что-то подозрительно хрустнуло, но от греха подальше я решил сделать вид, что ничего не слышал.
— ……Эм, ну… Рэн…
Куда важнее было разобраться с подругой детства.
Обычно вид её застенчивой, кроткой натуры заставлял моё сердце трепетать, но когда подобное повторяется с завидной регулярностью за столь короткий срок, на смену романтике приходит тревога.
К тому же вечно мнущейся и забитой тихони нам вполне хватает в лице Кусакабэ. Перенимать чужие сильные стороны — дело хорошее, но копировать абсолютно всё точно ни к чему.
Ведь у Сагири есть своё, неповторимое очарование.
— Сагири.
— А?
Поэтому…
— ....М-м.
— ...Н-нх…
Я накрыл своими губами губы лучшей подруги, у которой достоинств и недостатков было через край. То, что я находил её бесконечно милой со всеми этими заскоками — признак безоговорочной капитуляции влюблённого дурака.
Единственное, о чём я мечтал — целовать её не ради того, чтобы разогнать эту тяжёлую, мрачную атмосферу, а с лёгким, светлым сердцем, как тем утром, когда мы сбежали из класса.
Слишком уж роскошные у меня, наверное, запросы.