— И долго это ещё будет продолжаться?
Круэла и Александр стояли за прозрачной стеной и наблюдали за Фирсом. Перламутровая поверхность дома стала почти стеклянной: тонкой, хрупкой, но надёжно скрывающей их от того, кто был внутри.
Фирс лежал в ванне, запрокинув голову. Изредка подрагивающий хвост и открытые, устремлённые в никуда глаза давали понять – парень в сознании. Но где именно блуждало это самое сознание, не знал никто.
— Не знаю, — Саня пожал плечами. Движение вышло резким. — Может, несколько дней. А то и недель.
— Мать твою, — Круэла тяжело выдохнула, покрепче сжав руки под грудью.
— Скажи спасибо, что он вообще жив остался, — Саня в последнее время стал ворчливее и нервознее. — Да будь на его месте я, уже костями лёг… в прямом смысле.
Круэла ничего не ответила. Только мельком взглянула на друга и сразу же вернулась к Фирсу. Её взгляд прилип к парню. Чувствовалось, она боялась, что если отвернётся хотя бы на секунду – он исчезнет.
— Он же нас не видит?
Саня уставился на подругу. На его лице читалось всё: усталость, раздражение и прямой вопрос: «Ты серьёзно? Нахуя я полчаса распинался, объясняя, что стена прозрачна только с одной стороны?»
— Я на всякий случай, — Круэла стушевалась. В её голосе впервые за долгое время проскользнуло что-то детское, виноватое.
Повисла неловкая тишина.
Оба существа были напряжены до предела, но всеми силами пытались это скрыть. Круэла – каменным лицом и прямой спиной. Саня – излишней суетой и нервным постукиванием пальцев по бедру.
Первый, словно не замечая момента, шустро цокал лапками по камню, приближаясь к Лордам. Блестящие глазки-бусинки смотрели с надеждой.
— Нет, нельзя, — Саня остановил паучка, понимая его немой вопрос с полуслова.
Первый медленно опустил тельце. Лапки поджались, голова поникла. Он грустно смотрел в сторону парня, который дал ему имя и сейчас лежал в тёплой воде смотря в потолок пустыми, ничего не видящими глазами.
Круэла обернулась, заметив эту маленькую сцену, но ничего не сказала. Только губы сжала чуть плотнее.
— Он справится, — произнесла она тихо. Толи вопрос, толи утверждение. Саня не понял.
— Должен, — ответил он.
Они снова замолчали.
За прозрачной стеной Фирс медленно моргнул. Хвост дёрнулся и замер.
Вода в ванне была всё ещё тёплой. Но никто не знал, сколько времени пройдёт, прежде чем он захочет из неё выйти.
***
Вода плавно обтекала моё тело, принося ощущение странного спокойствия. Едва тёплая жидкость колыхалась в такт хвосту.
Глаза упёрлись в потолок. Изредка веки опускались, гася размытый перламутр, и снова поднимались.
Тишина капала в уши. Моё дыхание. И тихие аккорды гитары.
[Вот это у тебя галлюцинации]
Женский голос, язвительный, но уставший, прозвучал прямо в черепной коробке. Я ничего не ответил. Только странно улыбнулся и продолжил соблюдать лишь мне ведомый ритм.
Тук. Тук. Тук.
[Я же знаю, что ты меня слышишь]
Голосу явно не нравилось, что я не придаю ему значения. Он стал напористее, громче, резче, как пальци ударявшие по струнам.
— И что? — наконец буквы собрались воедино, извлекая звук из пересохшей глотки.
[Где благодарность за спасение?]
Попытка ответить закончилась лишь немым открыванием рта. Язык не слушался, губы дрожали.
Звуки гитары сменились. Стали опаснее. Напряжённее. Каждая нота врезалась в виски.
Мир перед лицом начал плыть. Плавно, неотвратимо искажаться при каждом новом аккорде. Возникло странное ощущение – меня покачивало на волнах или медленно кидало из стороны в сторону, как маятник.
Перламутровый потолок, что недавно был серым или чёрным, распался на десятки, а затем и сотни нитей. Маленьких, незаметных, их можно было спутать с простыми царапинами. Но я чётко видел, они цельные: прямые, натянутые.
Повернув глазное яблоко к стене, картина повторилась: нити. Хотя мне больше напоминали струны. Прям как у гитары. Одна тоньше, другая толще. И звучали они по-разному. Те, что на потолке – звонче. Те, что у стены – ниже, гулче. А те, что рядом со мной, прямо сейчас играли мелодию.
Пам. Пам. Пам.
Хвост настукивал этот ритм. Я не отдавал ему приказа, он просто делал.
[Что же у тебя за каша в голове] — фыркнул голос.
— Что же ты такое?
Шея хрустнула, перетягивая чугунную голову вниз. Глаза упёрлись в то место, откуда исходил звук.
На краю ванны сидели нити. Миллионы тоненьких бледно-красных червячков копошились, извивались, обретая очертания фигуры. Небольшое женское тело с размытыми чертами: ни лица, ни ушей, только форма.
[Твой спаситель] — фыркнули нити, зарябив.
— Мой спаситель пахнет иначе, — рот открывался сам собой, каждый раз тяжело щёлкая скулами. — Сладко. А ты не пахнешь ничем.
Фигура застыла. Затем расплелась, полностью исчезла и собравшись снова, практически коснулась моего лица.
[Да?] — голос стал писклявее, острее. — [Если бы не я, ты бы уже давно валялся куском плоти с двумя элементалями внутри. Как думаешь, что бы произошло дальше?]
Глаза заболели от количества мельтешащих нитей. Я отвёл взгляд, но струны никуда не делись. Стена, вода, пол, даже воздух – всё было в них. Всё различалось цветом, толщиной и звуком. Моя рука, мои пальцы, мои собственные ресницы, и те превратились в натянутые струны.
[Чего молчишь?]
Я не молчал. Я говорил. Только про себя. Уже не помню о чём. Просто слова. Просто буквы. Просто ритм.
Тук. Тук. Тук.
Скопище нитей гневно шелохнулось, но отстранилось. Промолчало.
Потом левый глаз зацепился за что-то чёрное. Я перекинул голову в нужную сторону, почувствовав, как мозг бьётся об стенки черепа. Больно, странно. Привычно уже.
Я смог увидеть, что так привлекло внимание.
Толстая палка. Поделённая на три части: массивная крепилась к плечу, дальше, более узкая, и на конце пятипалая.
Глаза с любопытством осматривали конечность. Я почему-то понимал, что могу ею управлять. Напрягая странные канаты, находившиеся под чёрно-алой пленкой, я заставил её шевелиться.
Рука поднялась. Колыхнула гладь воды. Приблизилась к лицу.
[А это сюрприз]
Смеясь и злорадствуя, прозвучал женский голос рядом с ухом.
Голова не обратила внимания. Она продолжала дышать на, кажется, мою руку. А вот глаза скосились к источнику звука.
[Оу] — нити отпрянули, изобразив удивление. — [Даже в таком состоянии демит есть демит.]
Струны забренчали. Громко. Очень громко. Они оглушали меня, искажали пространство, превращая ванную комнату в сплошной дрожащий звуковой колодец.
Тело начало подниматься само. Я чувствовал, как каждая капля струится по коже, обжигая жаром. Запахи стали невыносимыми. Вода вскипела, начала быстро превращаться в пар, скрывая пол, скрывая стены, оставляя только струны.
Красные. Белые. Чёрные. Синие.
Они метались, извивались, бились друг о друга.
[Ладно, это уже опасно]
Красный силуэт схватил одну из струн и с силой дёрнул.
Моя грудь ответила резкой болью. Левая рука повисла плетью. Звук гитара перешёл в низкий, давящий гул, такой глубокий, что зубы заныли.
Моё лицо остановилось в паре сантиметров от головы существа. Я чувствовал, как во рту что-то мешает закрыться полностью. Чувствовал, как оно противно давит на дёсны. Как язык отказывается двигаться.
[Я не ожидала, что когда один заблокирован, второй будет в два раза активней] — красный силуэт поднялся, проходя сквозь меня.
Я ощутил холод. Абсолютный. Нечеловеческий. И невыносимую пустоту внутри.
[Ладно, ещё встретимся]
Глаза болели, но я проводил «девушку» взглядом. Провожал, пока веки не стали невыносимо тяжёлыми.
Последнее, что я увидел – пустая ванна. Остывшая вода. И мои руки. Обычные. Человеческие. Без струн.
Потом мир погас.
А через секунду загорелся снова. Только теперь другим. Там, где нити были везде. Где звуки имели цвет. Где я слышал свои мысли, но не мог понять, чьи они на самом деле.
— Я всё ещё здесь? — спросил вслух.
Никто не ответил.
Только хвост продолжал выстукивать тот же ритм.
Пам. Пам. Пам.
И мне казалось, что я начинаю его понимать.