Глава 98
Он посмотрел на леди, разбившую чашку, и ответил сухим тоном:
— Мне не нравится, когда меня называют герцогом.
— Г-господин бригадный генерал.
— И бригадным генералом тоже. Хотя мой рапорт об отставке и был отклонен.
— Тогда как же мне вас называть...?
— Просто не называйте.
Он пришел, чтобы уладить ситуацию? Но в светском обществе существует негласное правило: мужчины не должны вмешиваться в «священную лигу» леди.
Данте откинул со лба черные как смоль волосы и посмотрел на разбитую чашку.
— Вы не поранились?
Его голос был приятным низким баритоном. Леди Хаберт смотрела на Данте как завороженная. И неудивительно, ведь он был признанным красавцем империи.
Он настолько хорош собой, что каждый раз я словно вижу его впервые. Феноменальная внешность, идеально симметричные черты лица, облегающая рубашка и жилет из дорогой ткани, подчеркивающие широкие плечи и грудь... Возможно, я и сама подсознательно наняла его домохозяином именно из-за этого.
— А?...Нет, я не поранилась...
Щеки леди Хаберт вспыхнули от того, что сам красавец империи проявил о ней беспокойство.
Прекрасное лицо и тело способны сбить с толку любого. Неужели он пытается очаровать её, используя свою красоту, как когда-то сделал со мной?
— Я не о вас, а о моей невесте.
Данте резко повернул голову и посмотрел на меня. Я кивнула, сделав скорбное лицо.
— Пострадала не я, а чашка — любимая вещь господина Матиаса.
И моя жизнь тоже скоро закончится.
Данте закатал рукава, поднял осколок основания чашки и произнес:
— Это чашка «Королевский Лехаген», созданная мастером эпохи Эль-Паса. Её будет нелегко достать.
Леди Хаберт в замешательстве покосилась на Данте.
— «Королевский Лехаген»? Простолюдинка не может владеть подлинником, который используют только в Императорскую семью. Это просто дешевая подделка...
Я вскинула подбородок и прямо посмотрела на неё.
— Вы сейчас ставите под сомнение вкус высокородного Данте ван Дайка? В таком случае, давайте вместе отправимся на экспертизу. Вы прославитесь как леди, у которой нет вкуса, раз она приняла национальное достояние за дешевую подделку и разбила его. «Миа Фортуна угощала чаем знатных гостей из ценной чашки, которую берегла для особых случаев, но одна леди, презиравшая её за простое происхождение, не только разбила чашку, но и нагло заявила, что это подделка.» Как вам такой заголовок?
Подавленная этим спокойным, лишенным эмоций шантажом, леди Хаберт закусила губу, нервно складывая и раскладывая веер. Наконец, она виновато пробормотала:
— Я не знала, что она такая ценная... Искренне прошу прощения. Я куплю вам новую.
Данте, стоявший рядом, покачал головой с видом, будто это бесполезно.
— Это лимитированная серия, её трудно найти. Даже если вы обчистите императорскую сокровищницу, вы её не отыщете.
В этот момент Лили, предводительница «Семи юных леди», нахмурилась и начала отчитывать её:
— Бейли Хаберт, из-за тебя честь «Семи юных леди» запятнана. Даже слова «леди» ты не стоишь.
Что это за резкая смена позиции?
Как только Лили решила от неё откреститься, лицо той, которую называли Бейли Хаберт, стало мертвенно-бледным.
— Лили, это ты подала мне знак разбить чашку! Ты, которая каждый день посещаешь аукционы, не могла не знать, что эта чашка — ценная вещь!
Неужели Лили знала, что чашка ценная, и специально подстроила всё так, чтобы её разбили? Впрочем, это логично, ведь Лили ни разу не обмолвилась, что чашка — дешевка.
В ответ на гневный тон леди Хаберт Лили лишь пожала плечами и слегка развела руками.
— Когда это я такое говорила? Сама натворила дел, а теперь винишь других. Тебе придется покинуть «Семь юных леди.» Ты мне давно не нравилась. Теперь вместо тебя мы примем в наши ряды леди Эрмингард Мюррей.
Какая же у них поверхностная дружба. В тот момент, когда я почувствовала легкое сочувствие, леди Хаберт вскочила, закусив губу. В её глазах стояли слезы.
— Что я сделала не так?
— Леди Мюррей сказала мне, что ты сплетничала обо мне за спиной. Я знала об этом, но притворялась, что мы подруги, однако больше терпеть не могу.
— Нет! Это ложь!
Она вскрикнула от несправедливости, но Лили лишь небрежно взяла чашку. Её красные глаза за краем чашки сузились в насмешливой улыбке.
— Если честно, ты мне просто не нравилась. Никакого такта, да и вкуса, как у нувориша из семьи торговцев, нет. Остальные леди тоже согласны, так что ничего не поделаешь.
— И вот так вы выживаете людей... Надо было догадаться еще тогда, когда вы без меня поехали на яхтенную регату...
Подумать только, ведь именно она совершила ошибку, похвалив садовые деревья. Видимо, она не смогла полноценно участвовать в их злобных выходках, чем неоднократно раздражала их.
Лили приподняла уголок губ и махнула рукой.
— Ой, мы просто отдаляемся друг от друга, потому что не подходим. Ты выглядишь расстроенной, так что лучше тебе уйти. Ты ведь не собираешься портить атмосферу еще сильнее?
Какая же она мерзкая. Неужели она правда считала её подругой?
Леди Хаберт, вытирая слезы платком, поклонилась мне.
— Простите, леди Фортуна. У меня не было искренней враждебности к вам. Я поговорю с отцом о чашке, мы постараемся её достать. Он занимается торговым бизнесом.
От таких слов мое сердце немного смягчилось...
Похоже, Карка испытывала те же чувства, глядя на Лили с презрением.
— На это жалко смотреть, Лили род род Дафтраббит.
— Разве это я разбила чашку, леди Карка?
Обе, готовые вступить в ожесточенный спор, замолчали, осознав, что рядом находится Данте.
Данте, который стоял с неловким видом, не решаясь вмешаться, произнес:
— Я принесу веник, чтобы убрать осколки.
— Я сама уберу. Где веник?
Леди Хаберт бледным лицом поднялась с места.
Однако Данте был помешан на домашнем хозяйстве и не был тем мужчиной, который уступит свою работу.
— Нет.
— А... понятно.
Он решительно отказал и ушел.
Подавленная леди Хаберт села на стул и опустила голову. Она была похожа на маленького зверька, изгнанного из стаи и оставшегося в одиночестве.
Мне стало жаль её, и я тихо обратилась к ней:
— Эм... вы ведь леди Бейли Хаберт, верно?
— А, да.
— Вы искренне извинились и пообещали возместить ущерб, так что всё в порядке. Я принесу другую чашку.
Тогда из её больших глаз покатились слезы. Я не хотела доводить её до слез снова, вот же неприятность.
В этот момент Эрмингард, которая до этого тихо сидела, словно сторонний наблюдатель, усмехнулась и посмотрела на меня.
— Миа, ты что, узнаешь в ней себя?
Я посмотрела на неё с серьезным лицом. Губы Эрмингард криво изогнулись.
Взгляд Эрмингард переместился в сторону особняка, куда ушел Данте. Когда она снова посмотрела на меня, в её глазах читалось насмешливое торжество. Казалось, она спрашивала: «Тебе не страшно, что он это услышит?»
Она думает, что я у неё в руках? Потому что считает, что я хочу скрыть свое прошлое?
— Эрмингард, ты и дальше собираешься вести себя подобным образом?
Не знаю, как она поняла мой вопрос, но она ярко улыбнулась и кивнула.
— Я просто хочу с тобой подружиться, а ты что, боишься?
Когда-то я не хотела, чтобы близкие люди узнали о несчастьях, пережитых в детстве. Не знаю точно почему, но я чувствовала унижение и стыд.
Я постоянно думала о том, почему мне пришлось через это пройти, и в глубине души таился страх, что, возможно, причина была и во мне. Я боялась момента, когда близкий человек скажет, что это моя вина.
Во сне, где я переживала часть детских несчастий, Данте сказал, что прошлое изменить нельзя.
Но будущее изменить можно. Я решила встретить его лицом к лицу. Теперь я уверена, что это не моя вина.
— Да, это потому, что я вижу в ней себя прежнюю. Ту, которую травили всё детство.
Эрмингард, видимо, не ожидала, что я сама заговорю об этом, и в её глазах промелькнуло замешательство.
— Эрмингард, ты ведь всегда воровала вещи и сваливала вину на меня. Раз я принимала наказание за тебя, для тебя я была «хорошей девочкой.»
— О чем ты говоришь?
Выражение лица Эрмингард, которая считала мое прошлое своим козырем, было поистине жалким. Я продолжила говорить так же спокойно, как будто обсуждала погоду.
— Обвинения в воровстве, нищенстве и сиротстве — это насилие, которое ты совершала надо мной, а не моя постыдная тайна. Главной причиной, по которой меня считали воровкой, было отсутствие родителей, и ты пользовалась этим предрассудком. Благодаря тебе и твоей семье я сполна ощутила на себе дискриминацию, с которой сталкиваются дети, потерявшие родителей.
Лицо Эрмингард покраснело. Вот почему я не выгнала её сразу.
— Стыдиться должна не я, получившая раны, а ты, их нанесшая.
Чтобы показать, что прошлое несчастье больше не имеет надо мной никакой власти.
Взгляд «Трех великих командиров», слушавших мой рассказ, стал холодным.