***
— Да, я собираюсь стать Генеральным секретарём.
Перед лицом этого спокойного заявления Либов Леонтьевич Бронштейн опешил, словно его ударили молотом по голове.
[Ты... ты посмел... кем ты собрался стать?]
— Лидером мировой Коммунистическая партия Аша, главой Центрального комитета, властью Союза.
Слова были откровенными и точными. Либов Леонтьевич Бронштейн, лежавший в гуще жажды убийства, вскочил и закричал:
[Ха! Ты думаешь, партийцы позволят тебе занять это место? У тебя нет на это никаких прав!]
— Верно. У меня нет никаких прав. Но разве не то же самое было с революционерами прошлого?
[...Что ты сказал?]
— Ленин был рабочим? Нет, он был буржуа из обеспеченной семьи чиновников. Сталин был праведником? Он был преступником, грабившим во имя революции. А Троцкий? Именно он создал Красную армию, запятнанную принудительной мобилизацией, реквизициями и расстрелами на месте.
[...]
— Ответь мне, Либов Леонтьевич Бронштейн. Какое право было у революционеров возглавлять революцию? И какое право у Нового Советского Союза было называть себя сердцем революции?
[Мерзавец! Не смей распускать свой грязный рот...! У нас, у Нового Советского Союза, была великая цель — подняться ради угнетённых рабочих! Справедливая цель, способная преодолеть происхождение и грехи!]
Либов Леонтьевич Бронштейн сжал кулаки и произнёс пламенную речь:
[Есть ли у тебя такая цель? Готов ли ты нести её бремя? У тебя, кто лишь наскрёб остатки наследия Нового Советского Союза, есть ли цель возродить Союз?!]
Ёмён не ответил сразу. Стоя в небе, он выдержал паузу, а затем произнёс:
— Нет.
[Что?]
Лицо Либова Леонтьевича Бронштейна исказилось. Ёмён ответил честным голосом:
— Как ни крути, у меня нет никакой грандиозной цели. По сути, я всего лишь мусорщик, нахватавшийся знаний. Но...
Ёмён замолчал, повернул голову и посмотрел на горизонт. Холодный воздух рассвета, пробивающегося сквозь тьму, коснулся его лица.
—...в одном я такой же, как они.
[...]
— Гнев на несправедливость.
Революционеры гневались на империю, истреблявшую крестьян, на капиталистов, выбрасывавших рабочих как мусор, и на эпоху, породившую все эти трагедии.
И сейчас Ёмён гневался так же, как они. На «красных», которым мало трупа Союза, на Америку, мечтающую о новой холодной войне лишь ради сокращения вооружений, и на эту эпоху, созданную Судьбой.
Почему-то Либов Леонтьевич Бронштейн невольно вспомнил изречение «революционеры — это дураки, злящиеся на мир» и спросил:
[...И какой мир построит этот гнев?]
— Мир, который будет лучше того, где детей используют как удобрение.
Либов Леонтьевич Бронштейн хмыкнул. В его понимании это была цель. Грубая, как необработанный алмаз, и в то же время первобытная, как самая первая цель революции.
В тот же миг часть груди Либова Леонтьевича Бронштейна охватил жар. Это было похоже на то воодушевление, которое он испытал, осознав, что стал самопроизвольным Джугашвили.
Если бы они не встретились таким образом, если бы встретились в другое время, в другом месте... Пока Либов Леонтьевич Бронштейн размышлял об этом, он увидел, как Ёмён окрашивает Святой меч в чёрный цвет.
Он почувствовал в Красной звезде некое величие.
Величие, рождённое из отточенного врождённого таланта, величие того, кто разрушал и попирал, и — величие того, кто защитил что-то важное.
Либов Леонтьевич Бронштейн оцепенело смотрел, как Боевое искусство Истинной Воли снова поглощает жажду убийства. Он не увидел, как время, застывшее вслед за вихрем жажды убийства, снова пошло, и как революция, которую он начал, подошла к концу.
Он этого не увидел.
Потому что прежде этого его слух пронзил крик Евгения.
[Что ты делаешь! Либов Леонтьевич Бронштейн!! Убей этого реакционера немедленно!!!]
***
Голос Евгения звучал иначе, чем обычно, но этого хватило, чтобы привести Либова Леонтьевича Бронштейна в чувство.
Он пришёл в ужас от того, что молча наблюдал за победой Красной звезды, и привел в движение жажду убийства.
В тот же миг из сгустка жажды убийства, окружавшего Либова Леонтьевича Бронштейна, вырвалась гигантская рука. Размером с небоскрёб, она без всяких помех обрушилась на тело Ёмёна.
!!!
Атака была настолько мощной, что вокруг заколебалась сама жажда убийства, но Ёмён не отступил ни на шаг. Напротив, его меч в ответ рассеял кулак и поглотил даже ту жажду убийства, из которой состояла рука.
Однако Евгений не останавливался и продолжал подгонять его:
[Дави дальше! Сделай так, чтобы он больше не мог поглощать жажду убийства!]
Либов Леонтьевич Бронштейн так и сделал. Он продолжал размахивать рукой, мешая Ёмёну снова и снова.
Но каждый раз его жажда убийства лишь бессмысленно поглощалась. Видя, как она заметно уменьшилась, Либов Леонтьевич Бронштейн погрузился в раздумья.
Какой в этом смысл, кроме как тянуть время, чтобы Красная звезда не поглотила остальное? Связано ли это с тем, что время внезапно остановилось? Что делает Евгений?
Ответ на этот вопрос скрывался в темноте на западе города, куда ещё не добрался рассвет.
Гу-у-у-у!! Облако жажды убийства, поднимающееся до невероятных размеров.
Неужели он уже расправился с клонами Ёмёна? Из облака, раздувшегося вокруг десяти Джугашвили и множества Искусственных святынь, донёсся голос Евгения:
[Красная звезда! Кем ты собрался стать? Ха-ха-ха!! Мечты у тебя что надо! Но посмотри на это! Щенок, взгляни на этот застывший мир! Ты понимаешь, что это значит?]
Сразу после уверенного голоса раздался взрыв!!! Облако жажды убийства сдетонировало.
[Он желает моей победы!!]
***
В то же время Токхва оцепенело хлопал глазами.
Он не мог понять этой ситуации.
Почему время внезапно остановилось, и почему в такое время он и Джугашвили могут двигаться...
Больше всего его поражало то, что Джугашвили, которых он запечатывал, без всяких проблем вставали со своих мест.
Игнорируя гвозди, вбитые в сердца, и ледяные саркофаги, сковывавшие тела, они начали двигаться в сторону Красной звезды.
Некоторые из них, с кем он был знаком, даже дружелюбно заговорили с ним:
— Давно не виделись, Хёрк. Впервые после интенсивных тренировок?
— Ты тоже слышал Его голос?
— Сочувствую тебе.
Голоса старых товарищей, заклеймённых как неудачники, звучали жутко, словно ржавые клинки. Токхва не мог вымолвить ни слова, словно его пронзили мечом.
Он просто молча последовал за пробудившимися Джугашвили. К счастью или несчастью, их цель была недалеко.
Там, где Джугашвили Евгения извергали жажду убийства, а Красная звезда молча отражал атаки Либова Леонтьевича Бронштейна.
Прямо там, где в сторону авиабазы ВВС США пробилась огромная воронка, Джугашвили выстроились в ряд, словно по договорённости.
[Союз победит!! Мы!! Красная революция накроет весь мир!!!]
Посреди безумных криков Евгения Токхва подошёл к другим Джугашвили и спросил:
— Что вообще происходит?
На его вопрос ответил чернокожий Джугашвили, который проснулся первым:
— Я же говорил тебе, Хёрк. Это церемония назначения.
— Церемония назначения нового Генерального секретаря...
Токхва посмотрел на Красную звезду и Евгения, обдумывая услышанное. Он сдался в попытках понять ситуацию и просто спросил:
— Яков, расскажи подробнее. Один из них станет Генеральным секретарём? Вся эта битва идёт за место Генерального секретаря?
Тогда чернокожий Джугашвили, которого назвали Яковом, рассмеялся:
— Хёрк, дружище. Не задавай странных вопросов. Как по-твоему, достоин ли Евгений этого места?
[...]
— Новую эпоху всегда открывают новые люди. Разве не так?
Красная звезда... Ёмён — Генеральный секретарь? Вместо того чтобы спорить о том, возможно ли это, Токхва пристально посмотрел на битву Евгения и Ёмёна.
Не знаю, стоит ли это говорить, но Ёмён, который был занят лишь тем, чтобы отражать атаки Либова Леонтьевича Бронштейна, выглядел менее похожим на Генерального секретаря, чем Евгений, извергающий жажду убийства с помощью более чем десяти священных реликвий.
Однако, вспомнив, что Ёмён всегда побеждал в ненормальных ситуациях, Токхва задал другой вопрос:
— Какова ваша роль в этой церемонии?
— Мы жертвы.
—...Жертвы?
Яков улыбнулся и посмотрел Токхве в лицо:
— Жертвы для рождения нового Генерального секретаря, нового бога... Ох, не делай такое лицо. Хёрк, мы ведь всё равно неудачники. Если мы сможем послужить Союзу до самого конца, это будет честью.
Токхва проглотил слова о том, что Союза больше нет. Для тех, кто уже готов к смерти, такие слова бессмысленны. Но...
—...А что будет, если новый Генеральный секретарь откажется от жертв?
— Этого мы и сами не знаем.
— Он вам этого не говорил?
Яков кивнул:
— Разумеется. Наши жизни — это дело нового Генерального секретаря... А, прошу прощения, но на этом наш разговор окончен, Хёрк.
— Что?
— Началось.
Не нужно было спрашивать, что началось. В этот момент Красная звезда начал поглощать жажду убийства Евгения.