***
— Как вам уже наверняка рассказали отряд Героя и Святой, мы исполняли свой долг как Святая и Герой этой эпохи. И, как и любые мужчина и женщина, в процессе мы полюбили друг друга и у нас родился ребенок.
— ….
— Но наш ребенок… он был тем, кто неизбежно должен был противостоять Судьбе. Ведь он родился вне рамок цикла перерождений.
Руки Святой, обнимавшие его, крепче сжались.
— Судьба этого не допустила. Если бы мы были обычными жрецами или дворянами, не играющими важной роли в сценарии, она бы просто стерла нас из прошлого. Но мы были ключевыми фигурами — Святой и Героем… и она решила вместо нашего убийства избавиться от нашего ребенка.
— ….
— Узнав об этом через предвидение, я… эта никчемная мать, искала способ спасти тебя. Я крала Сердце Короля демонов, чтобы отправить воспоминания за пределы перерождения, обращалась к другим богам, не входящим в Пятерку, и даже вовсе оставляла Короля демонов в покое. Но что бы я ни делала… я не могла превзойти Судьбу.
Болезненные воспоминания были подобны осколкам стекла: одно лишь упоминание о них оставляло раны в горле. Мать говорила голосом, в котором чувствовался привкус крови.
— Поэтому я призвала её.
Мигниум.
— А затем, испугавшись её пришествия, я вызвала богов Земли и приняла их силу. Чтобы… отправить тебя за пределы этого мира.
Другими словами, она использовала богов… Ёмён не стал спрашивать, как она смогла провернуть такое.
Божественная сила — это получение мощи от существ из иного измерения.
То есть, по сути, это способность общаться с сущностями из других миров, а Святая Пяти богов… обладала талантом общаться как минимум с пятью божествами.
Ёмён, осознавший, какой ужасающий поступок совершила его мать в том цикле, где его запечатали, молчал, а Святая продолжала:
— Некоторые из павших богов Земли были обмануты мной, а другие раскусили мои истинные намерения.
— Тогда Хепри…?
— Он с самого начала знал, чего я хочу. Зная всё… он пожертвовал собой, чтобы ты и она могли быть запечатаны вне цикла перерождений. Он добрый, так что в будущем относись к нему хорошо. Договорились?
— ….
— Как бы то ни было, так мы смогли скрыть тебя от взора Судьбы.
Ёмён понял, что мать рассказывает ему не всё. Но вместо того чтобы допытываться, он продолжал внимательно слушать.
— Но Судьба чувствовала, что мы что-то затеяли. Она постоянно следила за нами и пыталась помешать. Разлучала нас, делала бесплодными… иногда пытала, иногда пыталась склонить на свою сторону. Как Никсон, которого ты видел сегодня.
— ….
— И все же мы продолжали… продолжали скрывать тебя. Честно говоря, бывали моменты, когда хотелось сдаться. Но глядя на тебя сейчас…
Это стоило всех перенесенных страданий.
Дальше можно было не продолжать. Ёмён, сдерживая нахлынувшие чувства, спросил:
— Если бы вы просто… отдали меня Судьбе…
Ответ на этот вопрос пришел не от Святой, а от Маркграфа.
— Мы бы всю жизнь прожили в раскаянии.
— ….
Нет родителей, которые бросают своих детей… Ёмён знал, что это ложь.
Не было нужды упоминать старика Чона, который сбежал, прихватив деньги ребенка. Множество детей, брошенных в приютах Инчхона, безымянные дети, проданные правительству Кореи — вот тому доказательства.
Поэтому он понимал, что ему повезло с родителями.
Родиться у родителей, которые любят его даже за пределами перерождений. Разве может быть удача больше? То, что он вырос вдали от них, не могло даже оставить царапину на этом счастье.
Ведь материнские объятия были такими теплыми.
Словно почувствовав это, Маркграф подошел и осторожно обнял их обоих. Ёмён, оказавшись в объятиях родителей, закрыл глаза и наслаждался этим теплом.
Сколько прошло времени? Тепло родителей медленно превратилось в пламя. Пламя в его сердце, которое угасло после мести.
Оно отличалось от пламени мести, сжигающего его собственную плоть.
Это был выверенный, сжатый жар, подобный тому, что пылает в горне кузнеца, закаляющего клинок… да, это был жар.
И именно в этом жаре Ёмён закалил свой клинок.
Убить Судьбу.
Обязательно.
***
Теплые объятия, которые казались вечными, быстро закончились.
Щелк.
Это был звук тиканья часов на отрубленной руке Никсона.
11:59.
Взглянув на время, Маркграф с печальным выражением лица произнес:
— Времени почти не осталось.
Сразу после этого Святая тоже проверила время. Она, словно не желая расставаться, еще раз крепко обняла Ёмёна, а затем медленно отстранилась.
Она взяла Ёмёна за руки и спросила:
— Сынок. Пришло время прощаться.
«Из-за такого короткого промежутка времени…» — вспомнив слова Никсона, Ёмён принял неизбежность разлуки. Но от того, что он принял это, печаль и сожаление не стали меньше.
— Можно… можно нам побыть вместе еще немного?
Святая покачала головой.
— Я бы и сама хотела, но… у нас мало времени.
Пока Ёмён изо всех сил старался кивнуть, Святая добавила:
— Сынок, мы… хотим, чтобы ты был свободен.
— ….
— Из-за нас, из-за наших грехов тебе не обязательно сражаться с Судьбой. Честно говоря… мы хотим, чтобы ты жил, наслаждаясь своим счастьем. Чтобы ты познал мир, которого не знали мы, видел прекрасное, ел вкусную еду, был окружен детьми, внуками… мы хотим, чтобы ты жил так.
Ёмён покачал головой.
— Вы же прекрасно знаете, что я не выберу такую жизнь.
Сын не может жить под одним небом с врагом своих родителей. Таков долг сыновней почтительности.
— Говорят, что и непутевый сын, и почтительный — оба для родителей повод для беспокойства…
Святая грустно улыбнулась, а Маркграф подошел к Ёмёну и положил руку ему на плечо.
— Сын, перед уходом… я хочу дать тебе кое-что напоследок.
— Если это подарок, то мне уже достаточно…
Маркграф покачал головой, прерывая его.
— Это не подарок, а наставление родителей своему ребенку.
Сказав это, Маркграф не стал продолжать сразу, а обменялся взглядом со Святой. Вскоре они оба тихо рассмеялись, словно родители, вручающие подарок на Рождество.
Первым заговорил Маркграф:
— Жизнь — это то, чего я желаю, и справедливость — тоже то, чего я желаю.
Диалог, начатый с цитаты Мэн-цзы. Святая подхватила слова Маркграфа:
— Если хочешь обладать обоими, а не выбирать что-то одно.
— Ты не должен проигрывать.
— Не проигрывать, не проигрывать никому — вот та непобедимость, к которой стремится сын. Но.
— Нет ничего, что не проигрывало бы вечно.
— Даже самый красивый лист становится опавшим, даже самая высоко взлетевшая птица падает, даже самая быстрая молния угасает.
— Как и смерть, поражение неизбежно. Тот, кто не принимает поражение со смирением, не может расти.
— Поэтому.
— Не бойся поражения.
Ёмён, ошеломленно впитывавший Истинную волю, которую излагали родители, сам того не осознавая, переспросил:
— Но если я проиграю… я потеряю то, что хотел защитить. Для меня это страшнее смерти.
Маркграф с мягкой улыбкой ответил:
— Нет, ты теряешь не потому, что проиграл, а потому, что победил противник.
— Разве… это не одно и то же?
Святая кивнула.
— Это разные вещи. Мы с отцом проиграли… но не потеряли тебя.
— ….
— Ничего страшного, если проиграешь. Разве поражение может быть исключением среди всего, чем ты хочешь обладать? Главное… не давай противнику победы.
Не давай победы… название боевого искусства Истинной воли всплыло в голове, но Ёмён отбросил состояние транса. Сейчас он хотел хотя бы немного дольше смотреть на лица родителей.
Словно поняв его чувства, Святая осторожно подошла и погладила Ёмёна по щеке.
— Наш сын.
— Да, мама.
— Смешно слышать это от меня, когда я только что говорила отцу не вмешиваться в твои дела, но… я очень хочу сказать тебе это напоследок.
— ….
— Не люби, чтобы от чего-то убежать. Не люби, чтобы стать совершенным, не люби, чтобы найти истину, и не люби так, будто завтрашнего дня не существует. Просто… люби так, как есть. Ты ведь сможешь?
Ёмён кивнул. Святая улыбнулась печально, словно цветок камелии.
— Как бы ни было грустно, с реальностью нужно считаться. Я люблю тебя, сынок. С этим воспоминанием мы сможем умереть с радостью.
В этот момент Ёмён понял, что эти слова похожи на прощание старой Предыдущей Святой, которую он встретил в кошмаре Аятоллы.
И в отличие от того раза, он не потерял сознание и не отдалился. Удерживая ускользающее сознание, он поцеловал отца и мать в лоб.
Это было прощание, в котором было больше искренности, чем в любых словах.
***
Щелк.
Вслед за звуком секундной стрелки образ Ёмёна исчез.
Святая потеряла равновесие, словно у неё подкосились ноги. Маркграф едва успел подхватить её.
Святая, глядя на то место, где был Ёмён, произнесла:
— Знаешь? На самом деле я хотела сдаться.
— ….
— Потому что сколько бы я ни ждала, ты не приходил… прошло так много времени, что первое воспоминание, переданное через Сердце Короля демонов, начало тускнеть. Поэтому…
Её угасающие слова прервал не утешительный жест Маркграфа, а звук каблуков: цок-цок. Оба одновременно посмотрели туда, откуда доносились шаги.
За окном Восточного зала.
Звезды пришли в движение. Звезды, вращающиеся вокруг смерти поглощающих всё звезд, искажались, оставляя длинные хвосты, сминались, переплетались, умирая и создавая очертания.
Очертания вскоре превратились в длинный подол платья. И снова цок. Раздался ещё один звук шагов, словно кто-то попирал звезды.
— …■■?!
В отличие от Маркграфа, который в ужасе крепко сжал меч, Святая прошептала имя черной женщины, приземлившейся между окнами.
— …Мигниум.
Злая богиня, которую она сама призвала, чтобы спасти сына, посмотрела на них по очереди и произнесла:
«Дочь, которую больше всех любили Пять богов. Каковы ваши последние слова?»
— Вы… явились только для того, чтобы выслушать наши последние слова?
«Это будет хорошим подарком для моего избранника.»
Святая рассмеялась. Смех был настолько громким, что Маркграф был ошеломлен.
— Простите, но… их нет. Мой сын и есть мои последние слова.
Мигниум не придала этому значения. Она посмотрела на Маркграфа и спросила ещё раз:
«Летор, сын Паулуса, каковы твои последние слова?»
Маркграф некоторое время смотрел на Мигниум. Глубоко вздохнув, он опустил меч и, глядя на Святую, сказал:
— Такие же, как у моей жены.
«Что ж.»
Мигниум не стала оценивать это дальше. Вскоре вместе с мерцающими звездами её тело исчезло.
В тот момент, когда Маркграф и Святая, оставшись в тишине, обняли друг друга.
Щелк.
Одновременно со звуком часов, возвещающих 12 часов, над Белым домом прочертили параболы десятки линий.
Ядерные боеголовки, подобные той, что убила Мировое древо.
Смерть, созданная человеком, безответственно или равнодушно взрывалась, извергая вспышки и жар.
Продолжая поглощать всё в Вашингтоне, округ Колумбия, включая двух любящих друг друга людей и Белый дом.
Это был конец цикла, в котором Святая собиралась сдаться, но получила воспоминания, позволяющие вынести вечность.