Беатрия вышла из своих покоев, накинув на плечи лёгкое пальто, чтобы защититься от прохлады утреннего воздуха.
Цель у неё была одна — встретиться с мужем.
— Матушка, куда вы собрались в такую рань?
Но её поймал Роберт, который как раз пришёл проверить её самочувствие посреди белого дня. Поскольку Беатрия специально вышла так рано, надеясь остаться незамеченной, на её лице мелькнула лёгкая растерянность.
— Доброе утро, Роберт. Я весь день пролежала и захотела немного подышать свежим воздухом.
— Тогда, может быть, стоит взять кого-нибудь с собой...
Считая, что мать только-только оправилась после болезни, он говорил с беспокойством. Роберт понимал её чувства и не хотел настаивать, чтобы она сидела взаперти в комнате, но ему хотелось, чтобы хотя бы один-два человека сопровождали её на случай чего-нибудь непредвиденного.
— Ты лучше всех знаешь, что твоя мать не любит таскать за собой людей.
— И всё же... Вздох. Тогда позвольте хотя бы мне пойти с вами, матушка. Прошу, уступите хотя бы в этом.
— Не могу отказать обеспокоенному сыну. Хорошо.
На самом деле у неё были и другие причины не хотеть видеть рядом слуг, поэтому надёжный Роберт её вполне устраивал. Конечно, ей хотелось бы побыть одной, но если сейчас отказать и ему, подозрений станет лишь больше.
Когда их маленькие переговоры завершились, Роберт осторожно взял мать за руку и сопроводил её в сад. Территория императорского дворца была настолько огромной, что сад здесь был далеко не один, но как сын он, естественно, знал, куда Беатрия предпочитает ходить за свежим воздухом.
— Кстати, ты сегодня утром Хлою не видел?
Спросила Беатрия, наклонившись и осторожно проведя кончиками пальцев по каплям росы на траве.
— Нет, она так любит поспать. Думаю, ещё часа два не покажется.
— Верно. Она всегда была тем ребёнком, который выходил поздно, сколько бы ей ни говорили брать пример со старшего брата.
— Из-за этого в детстве Хлоя однажды даже плакала передо мной. Хотя вы об этом не знаете.
Роберт между делом раскрыл постыдный эпизод из детства сестры, предаваясь воспоминаниям, а Беатрия улыбнулась своей привычно мягкой улыбкой и направилась к центру сада.
— Роберт.
— Да, матушка.
У неё была одна характерная привычка: задавая потенциально неудобный вопрос, она избегала смотреть собеседнику в глаза. Заметив, что этот знакомый рисунок повторяется снова, Роберт ответил уже с более напряжённым выражением лица.
— О чём вы говорили с отцом?
— ...Ни о чём особенном. Почему вы спрашиваете?
Роберт постарался ответить как можно непринуждённее, но Беатрия видела его насквозь. Двадцать лет материнства не прошли даром. Однако указывать на это она не стала и лишь продолжила мягким голосом, перебирая пальцами лепестки цветка.
— Если бы твой отец приходил ко мне, ты обязательно что-нибудь сказал бы. Ты всегда так делаешь.
— Потому что он человек, который оставляет вас одну. Если честно, я вообще редко воспринимал его как отца.
Роберт не был глупцом — он понимал тяжесть государственных обязанностей и груз положения императора. Но поведение отца, едва заслуживавшего права называться «отцом», вызывало у него настоящее отвращение.
Он всегда держался вдали от семьи, целыми днями общался с министрами и гостями и практически не уделял родным внимания. И при этом сохранял амбиции насчёт преемника, постоянно навязывая Роберту советы. Из-за такого лицемерия тот в какой-то момент окончательно потерял всякое желание занимать трон.
— Вообще-то я не говорил этого, потому что думал, вам будет больно, но даже когда вы потеряли сознание, он лишь ненадолго показался и почти сразу снова ушёл по делам, прикрывшись государственными обязанностями.
— Хе-хе, вот как?
— Тут нечему смеяться, матушка.
Роберт даже на мгновение задумался, не помутился ли у неё рассудок, раз она смеётся над таким. В его словах не было абсолютно ничего забавного.
Тем временем Беатрия продолжала смеяться. Это была скорее лёгкая улыбка, чем настоящий хохот, но её редкие смешки заставили Роберта недоумённо склонить голову. Он действительно начал беспокоиться, не является ли мучившее её состояние какой-нибудь болезнью, вызывающей неуместный смех. Ведь в последнее время он очень редко видел, чтобы Беатрия смеялась так искренне.
— У меня тоже бывали такие мысли. Я часто задавалась вопросом, не разлюбил ли ваш отец меня и вас, детей.
— Я считаю, что так и есть.
Роберт ответил без малейших колебаний, но Беатрия лишь слегка покачала головой. По её мнению, сын был ещё молод и видел в отце лишь неприятные стороны.
— ...А я так не думаю.
— Матушка, простите за дерзость, но это просто пустая надежда.
— Поверь мне. Когда ты вообще видел, чтобы я тебе лгала?
Беатрия поднялась и посмотрела на него решительным взглядом, и Роберт в конце концов отвёл глаза. Не то чтобы он ей не доверял. Просто в её взгляде было столько уверенности, что сомневаться в ней казалось почти глупостью.
— На самом деле прямо перед тем, как потерять сознание, я услышала голос твоего отца. Догадываешься, что он сказал?
— Вот так внезапно задавать загадку... Откуда мне знать?
— И правда. Совсем на меня не похоже — так ошибиться.
Тихо усмехнувшись над совсем не смешной вещью, она подняла указательный палец и сообщила ответ.
— Он умолял меня не покидать его. Потом взял на руки и побежал. Вот это я помню совершенно отчётливо.
— ...Вы хотите сказать, человек, который вас не любит, такого бы не сказал.
— Именно. К тому же в глубине души ты и сам это понимаешь.
От вопроса матери Роберт вздрогнул и отвёл взгляд, делая вид, будто не понимает, о чём она.
Сделав шаг вперёд, Беатрия взяла руку сына, прижала к своей груди и заговорила тоном, каким обычно успокаивают ребёнка.
— Если бы твоему отцу было безразлично, что станет со мной или с вами, он вообще не показывался бы.
— ...
Роберт прикусил губу, не находя ответа.
Она была права. Этот вопрос уже давно таился где-то в глубине его сердца.
Если этому человеку действительно безразлична семья, почему во многих ситуациях он поступал именно так?
Взять хотя бы вчерашний день.
Если он знал, что Роберт не рад его видеть, у него не было ни одной причины появляться там.
Он мог просто сослаться на государственные дела и не приходить, избежав неприятных слов.
И всё же он пришёл — в комнату, где лежала Беатрия.
И пытался остаться как можно дольше, даже выслушивая резкие слова сына.
До самого конца он не отводил глаз от лежавшей на постели жены и лишь с большим опозданием покинул комнату, сославшись на государственные дела.
Это определённо не было поведением человека, который отвернулся от собственной семьи.
— Я знаю его лучше всех. Если бы мне действительно казалось, что он отвернулся от меня сердцем, я, наверное, и сама не пыталась бы к нему приблизиться.
Пока Беатрия продолжала говорить, Роберт опустил голову и сжал кулак.
Он понимал её слова, но всё это оставалось лишь надеждой и догадками.
Какой бы ни была причина, этот человек отдалился от семьи и десятилетиями вбивал гвозди в сердце жены, которая любила его больше десяти лет.
— Конечно, я понимаю, почему ты отвергаешь отца. Но, может быть, у него всё же была какая-то причина?
— Я понимаю, что вы хотите сказать, матушка. Но какой бы ни была причина, отдаляться от семьи нельзя ничем оправдать.
Она знала. Беатрия прекрасно понимала доводы сына.
Но сказать она хотела не то, что им следует насильно приближаться к Бартеусу, заранее оправдывая его возможными причинами.
Просто ничего не изменится, если сложить руки, закрыть сердца и делать вид, будто они уже знают об этом человеке всё.
— Да, я лучше всех знаю, как сильно вы страдали. Но, Роберт, давай пообещаем друг другу всего одну вещь.
— ...Я уже не ребёнок. Для обещаний на мизинцах слишком взрослый.
Впервые за разговор он недовольно пробурчал, когда Беатрия гордо выставила мизинец.
В ответ она погладила сына, который уже вырос выше неё на полголовы, и посмотрела на него с материнской нежностью.
— Ничего страшного. Для родителей их дети всегда остаются малышами.
— Пожалуйста, не говорите таких неловких вещей. И что это за обещание?
Роберт не мог заключать договор, не услышав его содержания, поэтому опустил уже поднятую руку и спросил.
— Если когда-нибудь я узнаю о его обстоятельствах и расскажу тебе, пожалуйста, поверь мне. Только и всего.
— Просто... поверить? Этого достаточно?
— Да. Не нужно его прощать или понимать — просто поверь тому, что я тебе расскажу.
— ...Хорошо. Если вы этого хотите.
Хотя на душе осталось горькое чувство, Роберт сцепил мизинец с материнским и согласился выполнить её просьбу.
Он не знал, откуда у неё такая уверенность, но почему-то чувствовал, что ей можно довериться.
Шаг. Шаг.
В этот момент позади послышались чьи-то приближающиеся шаги.
Поскольку посторонним сюда вход был запрещён, возможных посетителей было немного. Роберт обернулся посмотреть, кто идёт, и...
— Ах...
Перед ними стоял Бартеус и неловко смотрел на обоих.
— ...Прошу прощения, что прервал ваше время матери и сына. Мне прийти позже?
— Нет. Я как раз тоже хотела с тобой поговорить.
Беатрия ответила на его вопрос мягким тоном, пока он неловко потирал щёку. Затем сделала шаг вперёд и слегка повернула голову.
После чего показала сыну тот самый мизинец, которым они только что скрепили обещание, и молча последовала за мужем.
Шлёп.
Один лавандовый лепесток, подхваченный ветром, мягко опустился Роберту на голову.
Узнав дельфиниум — любимый цветок Беатрии, — Роберт осторожно снял лепесток, положил на ладонь и долго смотрел на него.
Почему-то ему вспомнилось материнское прикосновение из детства, когда она просила немного подождать, прежде чем уйти.
Возможно, сейчас этот лепесток говорил ему то же самое.
Такая мысль неожиданно пришла ему в голову.