Было чертовски трудно постоянно вставать на ноги и снова ложиться. Руки, которые почти зажили за время двухдневного отдыха, снова содрогались от боли. Пальцы требовали профсоюза. Но всё это меркло по сравнению с его раной на боку. Она не просто болела — её жгло, она гноилась. Голова разрывалась на части от количества боли, которое посылали туда нервные окончания. Он даже смог стукнуться пару раз смешной костью, что воспринял как победу: если бы он умер, то не смог бы этого сделать, а боль, расходящаяся по локтевому нерву, сообщала ему, что он всё ещё жив.
— Эх... Если бы мой отец сейчас меня увидел, что бы он подумал?..
Он уважал своего отца, был обязан ему всем: образованием, едой, крышей над головой, огромным багажом знаний и, что самое главное, головой на плечах. Возможно, он повзрослел раньше сверстников именно благодаря ему... Однако в его отце было нечто, чего он так и не смог понять за долгие годы, прожитые рядом. Его интеллект: он был странным. Его действия — почти непредсказуемы. Его решения — предельно точны, выверены, удачны. Он внушал некоторый страх людям, которые его знали. Его модель поведения не давала никому ни малейшего шанса понять, какой монстр перед ними стоит. Его стальная выдержка и контроль эмоций представляли миру весёлого паренька, который, сам того не осознавая, прожил лет на двадцать больше. Это даже вызывало скрытое восхищение.
Он усмехнулся. Улыбка горечи превратилась в гримасу сдерживаемой боли, обнажив эмалевую стену зубов. Его отец никогда бы не оказался в таком положении... Ну или, по крайней мере, он не мог себе такого представить.
Вода заканчивалась. Он проклинал свой гигантский рюкзак. Приходилось постоянно снимать его, затем снова цеплять на спину, что ничуть не помогало гноящемуся боку. Он даже не мог пофантазировать о том, как работает его способность. Полуапатичное состояние наваливалось вместе с преодолением бесконечных щелей всевозможных форм и размеров. Он представлял себе "костлявого" муравья, пробирающегося сквозь эти каменные джунгли. Вот что действительно было бы полезно! Возможность сделать сушилку для постиранных вещей... но что толку, если постиранное нечем будет высушить? А если наоборот — сушилка без стирки? Какой в ней смысл? Мысли текли безостановочной рекой, обрабатывая самые разные, порой абсурдные идеи вроде самого экзотичного приготовить куриные яйца.
Если вассал моего вассала — не мой вассал, то как будет выглядеть немой и слепой вассал одновременно? Как он сможет кем-то управлять? Почему яйца именно такой формы? Почему их сложнее всего раздавить по полюсам? Ведь шанс попадания по любой другой точке ничуть не меньше, но форма делает их особенно прочными в этих местах. Зачем? Почему ему казалось, что он только что сформулировал нечто труднопереводимое?
Долгие часы тянулись за лихорадочными вопросами о смыслах, возможностях и о крестьянах с копьями. Почему он не взял с собой копьё?
Полное изнеможение заставило его остановиться на относительно ровном и просторном участке "бесконечного" тоннеля. Запасов воды для обычного потребления оставалось максимум на день-полтора. Но он собирался терпеть обезвоживание. Это была его прихоть в данной обстановке. К величайшему разочарованию, в его рюкзаке не нашлось переносной водоочистительной станции!
Его глаза не отражали ни характера, ни настроения — только остекленевшую усталость. На смену "эйфорической" мотивации пришло осознание реальности. Он был почти трупом. Если ничего не изменится, он умрёт от обезвоживания через пять дней, может, меньше. А измениться могло мало что. Например, его рана могла просто не зажить, и следующие два дня он проведёт в предсмертной агонии.
Этот жалкий намёк на грот едва вмещал его в более-менее горизонтальном положении. Два отверстия в скале приносили свежий воздух, что можно было бы назвать раем по сравнению с его предыдущим положением, если бы не одно "но": сквозняк грозил ему переохлаждением, а значит, смертью.
Он понял, что забыл взять с собой: смертельную дозу снотворного. Хриплый смешок вырвался из его пересохших губ. Да даже если бы он её взял, чем бы он запивал таблетки? Подавившись от этой мысли, он решил всё-таки поменять ситуацию.
Сняв окровавленные бинты с раны, он стал больше ценить врачей. Это было до тошноты отвратительное зрелище. Кровоподтёки перемешивались с гноем и застывали на протяжении последних двух дней. Он вспомнил, что должен был давать ране "дышать".
Только одно слово пришло ему тогда в голову, редко используемое: оказия.
Его настроение было максимально смешанным, когда он чистил рану. Если бы он хотел описать это цветом, то назвал бы его смесью жёлтого и фиолетового. Цвета... Он вспомнил жёлтый свет, пробивающийся сквозь листву в тёплый летний день.
"Эйфорическая" мотивация снова ударила в голову.
Он должен выжить.
Даже если он станет трупом, он должен встать и искать выход. Он был определённо не в лучшем положении, но и не в худшем. У него могло бы не быть будущего вообще. А тут целый подземный лабиринт для исследования — хоть детей на экскурсию води! Что такого-то?!
После смены бинтов он вскрыл очередную консервную банку.
Он не мог позволить себе плохо питаться в такой ситуации. Это избавило его от мучений, вызванных необходимостью экономии еды. Если он не восстановится сейчас, то голодная смерть уже не сможет убить его второй раз.