Каэле докуривал за крепёжной стойкой. Морось сюда почти не долетала, зато дым вытягивало между брёвнами и клало вдоль траншеи тонкой сизой полосой. Приходилось держать сигарету в кулаке: если заметят огонёк, можно было потом до вечера объяснять, почему он помогает вражескому наблюдателю.
За стенкой ругались с насосом.
— Не суй туда руку, Рейк. Я тебе говорю, заглуши сперва!
— Да заглушил я его. Ты молоток дай. Не этот, маленький который… Да не тот маленький!
Насос дважды кашлянул, лязгнул чем-то внутри и снова взял прежний неровный ритм. Каэле затянулся напоследок. Вода стекала с брёвен, собиралась на жестяном козырьке и тяжёлыми каплями падала за воротник всякому, кто пытался переждать под ним дольше пары минут.
Лесопосадка у границы Орт’шеля и Драэнора так и не успела обзавестись листвой. Между голыми стволами тянулись окопы, сверху прикрытые ветками, рунной сеткой и свежей глиной. Ночью прошёл дождь, утром отработала артиллерия; теперь люди латали последствия обоих. У пулемётного расчёта играло радио, но музыка тонула в шипении. Возле кухни смеялись над поваром, который второй раз за неделю сварил вместо каши желе, и сам повар орал, что это новый способ приготовления, просто остальные до него не доросли.
Командир появился у спуска с командного пункта.
Каэле утопил окурок в жестянке с дождевой водой и придавил большим пальцем. Потом сунул банку под нижнее бревно, вытер руку о штанину и взялся за ближайший болт. Болт держался прекрасно, но Каэле успел дважды его проверить, прежде чем Торвин подошёл достаточно близко.
Капли лежали на коротких чёрных волосах и смуглом лице командира. Ярко-зелёные глаза щурились от ветра. Торвин снял воду с правой брови согнутым пальцем и вытер его о мокрую шинель, отчего действие потеряло всякий хозяйственный смысл. Сапоги набрали по доброму килограмму грязи, однако шёл он свободно, не примеряясь к каждой доске.
— Ну, Каэле? Только по-человечески. Доклад я уже слышал.
Каэле поправил лямку автомата и пристроился на полшага сзади.
— Так точно. По-человечески. Живём, товарищ командир. Ночью третий сектор… поплыл немного. Воды по щиколотку, но мы сразу за насос. Я ещё с прошлого сбора запомнил: вы сказали сначала дренаж, потом всё остальное. Так и сделали.
— Воды сколько было?
— По щиколотку. В низине, может, повыше. Но к рассвету сухо.
Торвин посмотрел под ноги. Грязь медленно закрывала носки его сапог.
— Относительно сухо, — поправился Каэле. — Главное, уже не прибывает.
Впереди траншея делилась надвое. Правый проход почти полностью занимала чёрная лужа. Торвин без раздумий свернул влево, на узкий настил из двух досок; Каэле отстал, пропуская навстречу бойца с лопатой, и догнал его уже у поворота.
— Насос выдержал? — спросил Торвин.
— Его камнем… крыльчатку, в общем, камнем закусило. Кожух сняли, вытащили. Рейк полез, я ему свет держал. Вдвоём быстрее, как вы и говорили.
Из-за стенки немедленно отозвались:
— Ты ещё скажи, что не мне в глаза светил!
Каэле остановился и перегнулся через распорку.
— Ты работаешь там или уши греешь?
— Работаю я. Молоток только ваш кто-то унёс!
— Ничего мы не уносили. Под ящиком посмотри.
Послышался стук, затем короткое, уже никому не адресованное ругательство. Каэле потёр шею под воротником и вернулся к командиру.
— Починили, — сказал он тише.
— Слышу. Рейку передай, чтобы пальцы считал до работы и после.
— Я ему с утра говорю то же самое, товарищ командир. Ну, не про пальцы именно. Передам.
Навстречу протискивались двое солдат с длинным ящиком. Рунная обрешётка на углах цеплялась за стенки; передний носильщик шёл спиной и не видел, что каблуком уже нащупал край настила.
— Левее, Тас. Левее!
— У меня слева стена!
— А у меня справа ты. Выбирай быстрее.
Тас поскользнулся. Каэле подхватил ближайший угол ящика, Торвин поднял над ним провисший провод, и вчетвером они протащили груз через узкое место. Носильщики даже не поблагодарили: только перехватили руки и продолжили спор уже за поворотом.
— Сушняк утром подвезли, — Каэле отряхнул ладони и снова нагнал командира. — Пайки по норме. Чай горячий был, представляете? Я ребятам сказал, это снабжение вы протолкнули. Ну, не лично чай, конечно, а в целом…
Они как раз проходили мимо ниши связистов. Внутри пахло нагретой изоляцией, мокрой шерстью и крепкой заваркой. Один связист прижимал трубку плечом и размешивал сахар в металлическом стакане; ложка звякала о стенки всякий раз, когда в трубке повышали голос.
Торвин проводил стакан взглядом.
— Кофе, — сказал он и чуть помедлил. — Я всё-таки его предпочитаю… чаю.
— Кофе? — Каэле посмотрел на командира. — А какой, товарищ командир?
— В смысле какой?
— Ну… крепкий, с молоком. Я вас просто за кофе ни разу не видел. Вообще ни разу. Если у снабженцев спросить, чтобы они не притащили какую-нибудь…
— Чёрный. Без сахара. И спрашивать никого не надо.
— Конечно. Я не в том смысле, что специально. Если попадётся просто. Чёрный, без сахара — понял.
Каэле одёрнул воротник и ещё пару шагов шёл, шевеля губами. Торвин заметил это, но ничего не сказал. У ниши ожила вторая рация, и связист, так и не выпустив ложку, потянулся к ней свободной рукой.
— Лучше боекомплект запомни, — произнёс Торвин. — Что по нему?
— Пересчитан. То есть ленты пересчитаны, магазины тоже. Я сам склады прошёл. С Лесковым, конечно, не в одиночку. Но ведомость у меня, и выборочно мы ещё раз… Запаса на два таких утра. Если ихняя музыка затянется, продержимся.
— На два утра, — повторил Торвин.
— Так точно. Я просто хотел, чтобы понятно было, откуда число.
— Теперь понятно.
Каэле кивнул. Он хотел добавить про запасные ленты в четвёртом секторе, но впереди низко ухнуло, и земля первой принесла удар: доски толкнули подошвы, со стенок посыпалась мокрая крошка. Звук пришёл следом, тяжёлый, уже ослабевший расстоянием. В нише связист поймал стакан прежде, чем тот опрокинулся; чай выплеснулся ему на пальцы, и он зашипел сквозь зубы, не отпуская трубку.
Торвин снова провёл пальцем по правой брови, на этот раз снимая с неё комок глины.
— Далеко, — сказал Каэле.
— Километров тридцать.
— Я примерно так и прикинул.
Торвин покосился на него. Каэле кашлянул в кулак и сделал вид, что прислушивается к затихающему гулу.
Через несколько секунд позиция заговорила снова. Застучали лопаты, насос за стенкой перекрыл голоса и радио. У кухни повар опять принялся доказывать, что желе было съедобным.
— Ты сам-то как? — спросил Торвин и остановился у покосившейся распорки. Носком сапога он подбил обратно клин, который понемногу выходил из паза.
Каэле посмотрел на распорку, ожидая продолжения.
— Я? Нормально. В смысле, штатно. Сапоги к вечеру жмут, но это у всех. Голова на месте.
— А спал сколько?
— Конечно. Часа три. Почти три. Мне хватает, товарищ командир.
Торвин попробовал клин подошвой. Распорка больше не шевелилась.
— Сегодня, может, хватит. Завтра начнёшь путать, где устал, а где всё нормально. Как сменят — ляжешь.
— Я как раз собирался. То есть… так точно. Как сменят, сразу.
Каэле снова потёр шею там, где воротник уже оставил красную полосу.
— Вот это лучше. И ребятам передай: завтра обход позиций, но цирк устраивать не надо. Живём как жили. Срочное — сразу в рацию. И не геройствовать мне здесь.
— Никак нет. Я как раз всегда говорю: геройство без приказа — это…
— Каэле.
— Понял. Передам.
Он выпрямился и подтянул ремень, уже примеряя к лицу выражение, с которым повторит приказ отделению. Торвин прошёл ещё несколько шагов, затем обернулся.
— К нам скоро прокажённых пришлют. Специальный отряд.
— Сюда?
— Да, сюда. Позицию им покажешь ты.
Каэле уже начал кивать и открыл рот на привычном «так точно».
— Я?
— Ты. Сектора, связь, где спать и куда не лезть. У них свои методы, но командование для всех одно.
— Это правильно, товарищ командир. То есть решение правильное, не то чтобы я его… Я справлюсь. Уже сейчас можно отдельный блиндаж посмотреть, и по сменам их лучше не всех сразу, наверное. Смотря сколько человек. И способности какие.
— Сначала познакомишься. Потом начнёшь ими командовать.
— Я не собирался командовать. Только чтобы порядок. Но всё ясно. Справлюсь в лучшем виде.
— Это ты уже сказал.
— Чтобы сомнений не было.
Торвин едва заметно усмехнулся и двинулся к следующему спуску. Каэле остался у развилки, прикидывая, кого сдвинуть с сухих коек, чью смену растянуть и куда запретить незнакомцам складывать вещи. Потом заметил, что командир снова остановился.
— И груз, — сказал Торвин. — Специальный. На месте?
— На месте. Под старым сараем, как и было. Пломбы целые. Я вчера сам проверял — ну, при мне проверили, но я смотрел. Тент сменили, доски сверху вернули. Караул знает, что туда никого, а что внутри — не знает. Всё как вы велели.
— Хорошо. Этого достаточно.
— Я просто чтобы вы не сомневались. Там теперь мышь не…
— Достаточно, Каэле.
— Так точно.
Торвин кивнул. Правая рука ушла в карман шинели, и Каэле решил, что командир достанет блокнот либо рацию. Вместо этого между пальцами появилась сигарета: смятый фильтр, тонкий шов на бумаге, несколько крупинок табака на кончике. Морось сразу оставила возле фильтра тёмное пятно.
Торвин поднёс сигарету ко рту.
Каэле посмотрел на неё, потом на лицо командира. В памяти всплыл прошлогодний холод, забитая окурками дренажная канава и Торвин, заставивший всё отделение выбирать их голыми руками. Найденную у кого-то пачку он тогда утопил в ведре перед строем и ещё полчаса рассказывал, что огонёк ночью видно лучше, чем человеческую глупость днём.
— Товарищ командир…
— Что ещё?
— Вы ведь… это… Сигарета.
Рука остановилась. Зелёные глаза сперва задержались на лице Каэле, затем опустились к его пальцам, уже нащупавшим кнопку рации. Только после этого Торвин посмотрел на сигарету в собственной руке.
Он не убрал её.
— А-а. Точно, — произнёс он. На первом слове ещё оставалась привычная хрипота, на втором её уже не было. — Не курит. Вот в чём оказия.
Каэле вдавил кнопку. В открывшемся канале зашуршало его дыхание.
— Трево…
Остаток слова не вышел.
Человек напротив чуть улыбнулся. Капля, висевшая возле уголка его рта, потянулась вниз вместе с кожей.
Сначала с места сдвинулась одна пора. Чёрная точка с застрявшей внутри крупицей грязи вытянулась в узкий овал; рядом поползла другая. Щетина не выпала — короткие волоски остались в смуглой коже и легли боком, пока вся щека медленно съезжала к челюсти. Кожа не рвалась, крови под ней не было. Мелкие морщины вокруг зелёного глаза растянулись. Веко опустилось ниже самого глаза, ресницы собрались в мокрый пучок и потянулись следом. Губы ещё удерживали улыбку, хотя их левый край уже оказался ниже зубов.
Дизель продолжал пропускать каждый двенадцатый такт. За стенкой звякнул брошенный молоток. Рация на плече Каэле шипела открытым каналом. Кнопка уже утонула под большим пальцем; глубже нажимать было некуда.
Под сползающей смуглой оболочкой появилось другое лицо. Кожа была очень светлой и совершенно чистой. На гладком подбородке не лежало даже тени щетины, в порах не было земли, у висков — тёмной полосы от мокрых волос. Узкие скулы, ровные губы, спокойный вдох через чуть раздувшиеся ноздри. Смуглые складки Торвина лежали на воротнике прямо под новым подбородком.
Каэле ждал кости, мяса, хотя бы крови. Желудок сжался; к горлу поднялся утренний чай. Он попытался отступить, но каблук попал между досками.
Сердце толкнулось так сильно, что боль дошла до горла. Следующий удар едва отозвался под рёбрами. Каэле ещё ждал третьего, когда колени подломились и плечо поехало по мокрой стенке. Подбородок ударился о край настила. Рука осталась на рации; передатчик продолжал нести в эфир слабый шорох.
— Жаль, — сказал над ним уже молодой голос. — У меня оставалось ещё… дня два, наверное. Хотелось на этих ваших прокажённых посмотреть. На способности. Ну да теперь не судьба. Артефакта хватит.
Он двумя пальцами снял с плеча кусок смуглой кожи и стряхнул в грязь, как нитку. Из внутреннего кармана появились чёрные авиаторы в тонкой серебряной оправе. Человек надел их, поправил дужку за ухом и только тогда вынул сигарету изо рта. Зажечь её он так и не успел.
Фигура выпустил незажжённую сигарету. Белая бумага легла рядом со смуглым лицом Торвина и стала серой.
Он расстегнул шинель и вывернул её через плечи. Под тёмной мокрой тканью открылся ярко-красный бархат. Ни пятна глины, ни потемневшей от воды нити; капли собирались на ворсе и скатывались, не оставляя следов.
Из-за поворота выбежал солдат. Он чуть не наступил Каэле на руку, отшатнулся, заскользил подошвами по настилу и схватился за стенку. Взгляд метнулся от тела к смуглой массе в грязи, затем к ярко-красному бархату и чёрным стёклам.
Воздух застрял у него в груди и вырвался криком:
— Красная… Тревога! Красная Вспышка!
Последние слова понеслись по траншее раньше самого солдата. Он успел сделать полшага назад, после чего верхняя часть тела рухнула к стенке, а ноги ещё мгновение пытались бежать. Колени ударились о доски. Открытый рот быстро набрал дождевой воды.
Каэле услышал щелчок пальцев.
Огонь появился сразу повсюду, куда ещё доставал его взгляд. Загорелись голые кроны, мокрые брёвна над окопом, рунная сетка. За поворотом кто-то успел повторить слово «Красная», но оно оборвалось и вернулось уже десятками голосов.
Позиция закричала. Команд больше не было слышно. Один человек снова и снова звал кого-то по имени, каждый раз быстрее; другой кричал без слов, пока голос не сорвался. Рация под пальцем Каэле наполнилась дыханием, руганью и обломками фраз с нескольких открытых передатчиков. Где-то совсем рядом стучали в бревенчатую стену — часто, обеими руками, — а потом стук потерялся в общем шуме.
Дождь продолжал идти. Капли входили в пламя без шипения и на мгновение становились красными. Земля под щекой Каэле оставалась холодной, но воздух уже обжигал раскрытый глаз.
Красная Вспышка стоял посреди горящей позиции и смотрел в сторону старого сарая.
Капля дождя попала Каэле в глаз. Веко не закрылось. Красная фигура расплылась над ним в две, затем снова собралась в одну.