Тихо.
Было очень тихо. Только ветер пел свою мелодию в море спокойствия. Можно было сказать, что природа любовалась сама собой, когда шум ветра разрывал безмятежность. Он будто подчёркивал моменты тишины, делая их ещё более выразительными. Иногда эту идиллию нарушали редкие скрежеты маленьких муравьёв, которые забирались в эту местность в поисках еды, их лапки царапали камень, создавая едва слышное эхо.
Звук... Да, звук — это было единственное, что могло существовать здесь, в кромешной тьме. Проходили тысячелетия, и ничего не менялось. Разве что муравьи становились чуточку крупнее, их панцири крепче, а повадки более изощрёнными, но это не имело большого значения. Тишина, подчёркиваемая порывами ветра, стояла сотни веков. Пока в один момент её не разорвали вульгарные и до безобразия грубые звуки:
—... там плавал... Привет маме архитектора...
Это было самым мягким, что можно было подчерпнуть из речи человека, который завис над бездонной пропастью благодаря бедному рюкзаку, зацепившемуся за край полуразрушенного мостика. Лямки служили подобием вешалки для спокойно висящего примата. Натяжение ткани угрожало оборваться в любой момент, и лишь случай позволил ему не провалиться в чернильную бездну каньона.
Для многовековой тишины было оскорбительно, что её разрывали так бесцеремонно. Ей пришлось мириться с ветром, который пытался убрать данное недоразумение, но теперь на неё посягнули совсем иначе. Этот человек не уважал её, не боялся, даже не пытался слиться с окружающим пространством. Он вносил в тьму своё хаотичное присутствие, словно пятно на безупречном полотне.
Выражение лица данного индивидуума не было искажено гримасой гнева, наоборот, оно оставалось каменно-спокойным. Однако, если бы кто-то разбирался в людях чуть больше, чем учёные-теоретики, видевшие их только в энциклопедиях, он смог бы физически ощутить злость, витавшую в пустоте. Её можно было бы потрогать. Она была ледяной. Взгляд мутных глаз не предвещал ничего хорошего. Это был взгляд человека, привыкшего подавлять эмоции, но не способного их искоренить.
После довольно быстрого излияния души человек замолчал так, что даже тишине стало не по себе. Вдруг, сделав резкое движение, он раскачался и ловким манёвром оказался сверху злополучного мостика, которому не повезло зацепиться за рюкзак. Словно кувалды, бьющиеся в гигантской кузнице, уверенные шаги разрывали как тишину, так и звуки ветра. Попытки последнего избавиться от нарушителя спокойствия были тщетны. Им вторил скрежет десятка вещей, пылящихся в гигантском рюкзаке. Тишина наблюдала за тем, как серебристый луч фонаря всё меньше и меньше разрезал непроглядную тьму, пока не скрылся в одном из тысяч проходов, испещривших стены данного каньона и дававших старт многочисленным мостам.
Злость разливалась по венам. Взгляд прорезал холодную тьму вместе с фонариком, прикрученным к грудному карману куртки. Шаги вторили глухим ударам сердца. Почему он позволял философским мыслям отвлекать себя, когда пытался выжить? Почему он не мог сконцентрироваться на одной простой цели? Он не мог сейчас этого принять или осознать. Было достаточно подсказок о том, как следовало действовать, но он ими не воспользовался и чуть не погиб.
Одинокий муравей, вентиляция, не связанная с колонией, сама колония, внезапная лихорадка и, наконец, сам ветер. Он мог понять, что к чему, но не сделал этого. Он был зол. Это ущемляло его самолюбие, гордость, интеллект. Он позволил сторонним факторам повлиять на его решения, что невероятно его бесило. Ветер. Он не мог существовать без перепада давления, а следовательно, и температур. Если где-то было невероятно жарко, значит, где-то должно быть невероятно холодно. Дальше в головоломку вступала возможность жизни. Если здесь была жизнь, значит, здесь была и вода. А если совместить холод и воду, то получится наиболее стабильное состояние — лёд. Если идти дальше, то встретить большое образование льда — лишь вопрос времени.
Наличие редких муравьёв было более сложным вопросом. Раньше он думал, что его плохое состояние вызвано раной и обезвоживанием, однако были и реальные возможности стороннего влияния. Он мог подцепить что-то от муравья. Его решение о раннем подрыве тоже было довольно странным. Он не пытался сократить дистанцию, чтобы убить гарантированно. Точнее, это всё, что он мог бы себе позволить, исходя из его ресурсов.
Второй редкий муравей, идущий в ту же сторону. Было что-то неправильное в том, что коллективный разум мог так поступить. Картина сложилась. То, что могло влиять на решения муравьёв, лихорадка, попытка последнего "чиха" — этот муравей был, скорее всего, серьёзно болен. Механизмы их социального взаимодействия заставили его отделиться от муравейника, чтобы не распространять болезнь дальше. Эти бактерии попали в рану при взрыве и вызвали такую реакцию организма.
Звук шагов равномерно вторил глухому ритму сердца. Сделал ли он правильные выводы из того, что видел? Скорее всего, да, но он допускал возможность иного развития событий. Он считал себя высокомерным, но не идиотом. Злость очистила его разум. Она дала невероятное охлаждение и позволила мыслить более рационально. Теперь он знал, что будет делать дальше.