Богини превыше всего сущего. Таков был единственный незыблемый догмат для каждого истинно верующего во владениях Рошлим и Селиум. Впрочем, Голос богинь стоял от небожительниц буквально на полшага позади: его слово считалось словом самих богинь, и наоборот. Для Клариссы сия истина была непререкаема и сомнению не подлежала. Однако, положа руку на сердце, дева вынуждена была признать: навязавшийся ей в подопечные верзила по имени Орланд вызывал у неё стойкую неприязнь.
«Хвала богиням, — истово молилась она про себя. — Ещё немного — и моё терпение лопнуло бы окончательно от бесконечного нытья этого мужлана… Подобное ребячество простительно лишь неразумным язычникам». Кларисса прекрасно понимала, почему Матерь Церковь терпит безбожников: в конце концов, слепые орудия тоже приносили пользу. Но как же это раздражало. В этом мире значение имели лишь богини, и притворяться, будто это не так, было верхом лицемерия.
Клирик с нескрываемым облегчением вздохнула, оставив город Юнити за кормой: с той самой минуты, как её сапоги ступили на плиты циклопических галерей, внутри не утихало скверное, тревожное предчувствие.
Сам город упрёков не вызывал — напротив, он являлся истинным чудом света. Девушку до глубины души поражало, что столь титаническая твердыня была воздвигнута руками смертных; ей искренне хотелось познакомиться с зодчими этого чуда. И всё же в цитадели крылось нечто пугающее, глубоко чуждое. Всякий раз во время молитв она физически осязала незримое присутствие: кто-то или что-то настойчиво пыталось заглянуть в сокровенное таинство её бесед с небесами. Разумеется, освящённые щиты благодати держали удар и отваживали лазутчиков, но сам факт наглого подглядывания не давал покоя.
Жрица не знала, чьё око рыщет по пятам, но слежка не прекращалась нигде — ни на людных проспектах, ни в глухих каменных кельях без окон. «Скорее всего, работает целая тайная служба… Единственное логичное объяснение: городская стража взяла наш отряд под плотный колпак. Мы ведь куда сильнее большинства здешних наёмников». Поразмыслив ещё немного, дева почти утвердилась в этой догадке: в столичных полисах других континентов ищейки вели себя в точности так же.
А вот серая миазма была совершенно иной статьёй. Пообщавшись с исследователями культа Селиум, Кларисса выведала потрясающую новость: учёным мужам удалось выкрасть экспериментальный прибор, способный расщеплять и очищать гибельный туман. Агрегат умыкнули прямиком из лаборатории чародейки по имени Ваэлен. В теории схема выглядела элементарно, но технические требования граничили с безумием: добиться от пластин глубинного кобальта идеальной кристаллической однородности, чтобы контур не разорвало детонацией, было практически невыполнимой задачей — не говоря уже об остальных компонентах.
Тяжело вздохнув, Кларисса вернулась к текущей миссии: выслеживанию драконьего следа над океанской гладью. «По крайней мере, мы успели засечь тварь на взлёте. Задержись мы хоть на пару часов — и след растаял бы без следа… Но что-то в этом побеге не даёт мне покоя. Какая-то фальшь… Вот только какая?»
Почувствовав, как парусник на секунду сбавил ход, клирик вновь сосредоточилась на деревянной фигурке богини, позволяя святой благодати сестёр струиться сквозь её тело и раздувать паруса.
«Жаль, не удалось задержаться в том городе подольше, — с лёгкой грустью подумала она, удерживая ровный поток святой силы. — Увы, наши пути сошлись лишь на краткий миг… Быть может, сам Голос соизволит направить меня туда вновь? Я ведь успела отправить весточку о странностях Южного оазиса».
Впрочем, удивляться не приходилось: любое селение, сумевшее выжить посреди проклятых южных пустошей, неизбежно должно было обрести причудливые черты в борьбе с туманом захватчиков.
«Интересно… а нужны ли им вообще богини для выживания?.. Они ведь прекрасно обходятся без веры…»
Кощунственная, еретическая мысль едва не выбила её из молитвенного транса. Кларисса мысленно хлестнула себя по щекам за столь мерзкое искушение: мир был спасён богинями, и лишь их дланью держался до сих пор.
«Как только ступим на твёрдую сушу — немедленно пойду на исповедь. Сёстры обязаны отпустить мне грех этих недостойных сомнений».
Отказавшись пускать скверные думы в сердце, Кларисса застыла в истовой молитве на двое суток кряду. Ибо тот, кто посмел усомниться в милости богинь, заслуживает жестокой кары.
Кардинал Кляйн был тучен — и это если выражаться предельно деликатно. Разумеется, никто в здравом уме не посмел бы бросить ему это в лицо: в конце концов, он входил в число Двенадцати кардиналов Трендала, и даже его системный класс носил этот высочайший титул.
Для Кляйна бремя пастыря сводилось к простым и, откровенно говоря, необременительным обязанностям. Он всего лишь сидел в резном позолоченном кресле, время от времени поручал молодым клирикам и жрицам «богоугодные послушания», а пребывая в благодушном настроении — щедро одарял наиболее хорошеньких послушниц своим пастырским «благословением». Разумеется, порой девицы от таких щедрот начинали истошно голосить или пытались расцарапать святому отцу физиономию, но статус неприкосновенности, освящённый божественным правом, связывал дурёхам руки. Ни одна живая душа не посмела бы поставить под сомнение его святость.
«Как же осточертели эти дурацкие протоколы, — недовольно ворчал себе под нос толстяк. — Увы, долг зовёт…»
И пусть он занимал одну из вершин церковной иерархии обоих культов, над ним всё ещё высилась фигура непререкаемого владыки. Голос.
Обычно подобные аудиенции вызывали дрожь в коленях, но Кляйн и остальные князья церкви хранили от Голоса один крошечный, пустяковый секрет. Они жаждали его смерти.
Кардиналы единодушно рассудили, что старик пережил свою полезность. И пускай святой отец не получал вестей от коллег больше месяца, Кляйн ни на йоту не сомневался: заговорщики доведут дело до конца при любом раскладе. Кардинал мог быть ленивым боровом, но боровом исключительно информированным — под его началом ходила лучшая агентурная сеть на все четыре континента со всем причитающимся компроматом.
Утробно хрюкнув от распиравшего веселья, церковник грузно переваливался по анфиладам, ведущим к святая святых главного собора Рошлима.
«Стоит нам избавиться от Голоса — и дорогие братья-кардиналы один за другим отправятся на суд предвечных следом за ним… Я выставлю это божьей карой: мол, сама небесная воля указала на меня как на единственного истинного преемника».
На лоснящихся губах расплылась блаженная улыбка. Смахнув со лба обильную каплю пота, владыка мечтательно прищурился: «Пожалуй, заменю статую одной из богинь собственным мраморным изваянием… только попрошу скульптора придать фигуре чуть более… атлетические пропорции. Да, так будет в самый раз».
Обыватель заклеймил бы эти помыслы смертным грехом, но кардинал взобрался на вершину отнюдь не слепой верой в милость небес. В реальном мире истинное могущество обретали лишь циники и безбожники.
Убаюкивая себя картинами грядущего триумфа, Кляйн упрямо грёб вперёд, но уже на исходе третьей минуты ходьбы кардинал-еретик окончательно запыхался. Раздражённо скрипнув зубами, святой отец пересилил лень и влил заряд маны в расшитые золотом облегчающие чары своей сутаны.
В циклопической зале глубоко в недрах собора Рошлима восседала одинокая фигура в балахоне.
Трон под ней был воистину величественен. Вытесанное из кости первобытного эбенового левиафана ложе щедро усеивали сотни безупречных драгоценных камней, вплавленных в подлокотники. В народе ходили легенды, будто эти самоцветы были звёздами, сорванными с ночного небосвода; кристаллы лучились колоссальной силой, веками впитывая в себя концентрированную божественную благодать. Сей покой считался святейшим местом в подлунном мире, и право переступить его порог имели лишь праведники кристальной чистоты…
Если бы, конечно, власть предержащие вообще верили в подобные сказки.
Впрочем, существо на троне плевать хотело на святость древней реликвии: для него это ложе было не более чем удобным стулом.
Нет, трон был полезен — собственно, ради него тварь здесь и обосновалась. Являясь физическим якорем благодати богинь, седалище принимало на себя молитвы со всех уголков Трендала. Любой, кто опускался на эти костяные поручни, слышал эхо каждого истового воззвания смертных.
За долгие десятилетия сидения во тьме существо едва ли обратило внимание хоть на одно из них — вплоть до сегодняшнего дня, когда сквозь эфир пробилась молитва из того угла мира, откуда вести не доходили долгие годы.
С Южного континента.
Опознав сигнатуру клирика, создание прислушалось:
«О великие богини, внемлите рабе вашей… Молю о знамении касательно дивного града на Юге. Окружённый пожирающей мглой извечного врага, он неведомым чудом обращает порчу вспять…»
Последние слова заставили восседавшего на костях насторожиться. Разгонять миазму было невозможно — по крайней мере, насколько ему было известно.
Не тратя лишних мыслей на оборванную молитву, фигура исторгла из себя сгусток тёмной энергии. Волна устремилась прямиком вниз — в бездонный, колоссальный кратер под парящим городом.
Спустя мгновение бездна отозвалась глухим подземным толчком.
Существо медленно поднялось на ноги.
Слабый луч света выхватил из полумрака его кисть — точнее, то, что должно было быть человеческой рукой. Вместо плоти из-под складок ткани высунулся узловатый серый коготь, покрытый струпьями мёртвой, иссохшей кожи. Сама суть этого создания яростно отторгала окружающую ману мира: его природа являлась полным, абсолютным антиподом жизни.
Вновь потянулась невидимая мысленная нить — на сей раз к одному из фанатичных исследователей в глубине церковных покоев:
— В проклятых землях затаилось гнездо… Оно подлежит истреблению. Безбожные еретики расплодились, оскверняя саму землю. Очистите её. Выжгите дотла.
Уловив волну экстатического, фанатичного восторга со стороны жалкого смертного на том конце связи, создание брезгливо разорвало контакт. Не теряя ни секунды, тварь бесшумно растворилась во тьме, оставив опустевший тронный зал позади.
Ни одна живая душа не посмела бы войти сюда без высочайшего соизволения. И никто в мире больше не сможет его получить.
Ни один кардинал, ни сам Голос.
Ибо двенадцать свежих трупов уже висели под сводами залы на невидимых тончайших нитях, застыв в тех самых позах, в каких их застала мгновенная смерть.
А истлевшие кости того несчастного старца, которого некогда почитали как истинный Голос богинь, не найдёт уже никто и никогда.