[Год 26, месяц 11: Продолжение]
На краткий миг показалось, будто весь мир застыл, когда из бомбы хлынула первая колоссальная волна энергии. Пространство вокруг словно замешкалось, не успевая среагировать на чудовищный выброс маны, — а затем ход времени возобновился с удвоенной яростью.
Сдетонировав прямо в воздухе, взрывной вал стремительно пошёл вниз, сокрушительным тараном впечатавшись в изысканную мраморную кладку главного храма. Под натиском запредельной мощи стены попросту испарились. Жалкие попытки жрецов укрепить перекрытия даровали им лишь лишнюю долю секунды, чтобы расширить от ужаса глаза… и сгинуть без следа. У них не осталось времени даже на то, чтобы осознать собственную гибель — не говоря уже о предсмертной молитве своим богиням, если те вообще соизволили бы их слушать.
Всё в радиусе пятидесяти метров от эпицентра подверглось столь же молниеносной деконструкции: чистая, абсолютная аннигиляция. И всё же оказаться распылённым на атомы в самом сердце собора было далеко не худшей участью.
Положа руку на сердце, этих испепелённых жрецов можно было считать счастливчиками. Пусть мой фугас и уступал по радиусу полноценной земной термоядерной боеголовке, эффект тяжелейшего манового отравления по своей беспощадности ничуть не уступал проникающей радиации.
В этой бойне образовалась своеобразная зона милосердия: те, кто находился ближе к центру, даже не успели осознать масштаба надвигающейся катастрофы. Как ни жутко об этом думать, но они встретили смерть самым безболезненным образом из всех возможных — по крайней мере, в сравнении со своими братьями по вере.
Те же храмовники, что дежурили на дальних окраинах подвесного диска или успели забиться в глубокие подвалы фундамента, выжили достаточно долго, чтобы в полной мере осознать происходящее, — и познать отчаяние, далеко превосходящее всё, с чем они сталкивались прежде. Я наблюдал, как десятки людей в белых балахонах в слепом ужасе падали на колени, пытаясь молиться, пока другие просто оцепенело таращились на рушащийся мир.
Всех этих уцелевших объединяли две вещи: их тела жадно впитывали безумные, смертельные дозы фонового эфира, и практически каждый был выведен из строя или тяжело искалечен. Через час-другой они неизбежно бы скончались в агонии: перенасыщенная маной плоть начала бы сочиться кровью из всех отверстий, пытаясь сбросить избыточный заряд. Сильнейшие из архиепископов, возможно, и выкарабкались бы без фатального вреда для каналов, но часа в запасе у города не было.
Когда первичная вспышка от моего дестабилизированного монолита наконец улеглась, на краткое мгновение могло показаться, что сам полис отделался сравнительно легко: в прах обратились лишь соборные кварталы да гарнизон клириков. Цена немалая, спору нет, но сам массив ведь не собирался трещать по швам и падать в зияющую под ним бездну… верно?
Видите ли, у города имелась одна забавная архитектурная деталь — внешний купол, который я благоразумно не стал срывать. Я оставил самый большой барьер нетронутым не только ради того, чтобы дать гражданским коридор для безопасной эвакуации, но и ещё по одной веской причине.
Ради рикошета.
Когда взрывной шквал с размаху врезался во внутреннюю поверхность внешнего купола, божественный силовой щит выдержал удар — заставив взбесившуюся энергию рикошетить внутрь, затем наружу, и снова внутрь в бесконечном, разрушительном замкнутом цикле.
С каждым накатом этой вторичной мановой волны конструкции города получали всё новые и новые повреждения. По циклопическому основанию каменного диска побежали глубокие трещины, но что куда важнее — дрогнули якорные рымы, удерживавшие швартовные цепи.
К тому моменту, когда перегруженный барьер окончательно лопнул под непрерывной бомбардировкой подобно мыльному пузырю, сверхплотный эфир внутри наконец обрёл свободу и с рёвом вырвался наружу.
Даже колоссальные потоки природной маны, непрерывно бившие со дна бездонного кратера, словно отпрянули перед этим рукотворным чудовищным импульсом, уступив дорогу более плотной ударной волне.
К счастью для окрестных земель, взрывной смерч почти не выплеснулся за пределы расщелины: город висел чуть ниже кромки базальтовых берегов, и циклопические стены пропасти приняли основной удар на себя. Для безлюдной пустыни это было благом, но для самого парящего мегаполиса обернулось смертным приговором.
Первым вестником неминуемой катастрофы стал оглушительный, утробный скрежет напряжённого до предела металла: цепи из святой стали отчаянно пытались удержать рассыпающийся массив в едином узле.
На мгновение меня кольнула насмешливая мысль: город развалится на куски раньше, чем лопнут державшие его оковы. Но я тут же задавил это злорадство в зародыше: зрелище не было поводом для веселья, и я не собирался упиваться бойней.
«По крайней мере, простые люди успели уйти — даже городское дно из трущоб. Если я когда-нибудь действительно решу основать здесь форпост вроде Юнити, мне придётся как-то загладить перед ними вину». Я стирал с лица земли гнездо воинствующей церкви, а не дома горожан; смертные просто оказались на линии огня.
Город, впрочем, моим моральным терзаниям не внимал и методично делал ровно то, ради чего всё затевалось: с грохотом складывался внутрь, осыпаясь в бездонную пасть разлома.
Всё началось по цепочке. Один за другим натянутые стальные канаты с мясом вырывали якорные плиты из крошащегося фундамента, и стоило лопнуть первой связке, как остальные посыпались по принципу домино. Со свистом хлеща по отвесным базальтовым стенам кратера, звенья из святой стали повисли над бездной, но в отличие от хрупкой каменной кладки, эти канаты не сгниют и не упадут ещё долгие века — у меня будет более чем достаточно времени, чтобы наложить на них свои загребущие каменные лапы.
До прибытия живых рабочих с Южного континента пройдёт не меньше года, но големов я мог формовать прямо из окружающего песка, что позволяло без раскачки запустить процесс сбора драгоценного металла.
Обломки священного полиса с нарастающим гулом низвергались в бездну, осыпаясь подобно песчаному замку, смытому океанским прибоем.
Сперва падение шло по законам обычной физики, но длилось это недолго. Стоило первым многотонным обломкам кануть в непроглядный мрак, как пропасть внизу… словно пробудилась ото сна.
Потоки маны, доселе непрерывно фонтанировавшие из глубин кратера, замерли в ту же секунду — и, словно колеблясь, с чудовищной силой ринулись обратно к своему источнику. Подобно исполинскому космическому пылесосу, бездна принялась жадно втягивать собственную энергию и весь окружающий фоновый эфир.
«Что за чертовщина?.. — опешил я. — Что там происходит?!»
Кратер с бешеной яростью высасывал каждую крупицу маны из атмосферы, увлекая за собой и остатки города. Если до сих пор руины ещё как-то сопротивлялись гравитации, цепляясь уцелевшими плитами, то под действием новой неодолимой силы распад пошёл лавинообразно.
Если среди завалов ещё теплилась чья-то жизнь — в чём я сильно сомневался, — теперь шансов не осталось вовсе: та самая избыточная мана, что травила их тела, была содрана без остатка вместе с искрами жизненных сил.
Что же до меня самого? Мне было не до препарирования руин: кольцо моих собственных обелисков по периметру расщелины начало стремительно терять заряд. И отнюдь не плавно. Их буквально раздирало на части.
Поскольку я использовал монолиты как насосы для концентрации энергии, внутри оставались солидные запасы, и неведомая гравитационная воронка выкачивала их целыми эшелонами.
Обелиски задрожали мелкой дрожью, отчаянно сопротивляясь внешней тяге; их внутренняя кристаллическая решётка начала трещать под воздействием чудовищного разрежения, мощь которого лишь нарастала с каждой секундой.
«Это аномалия чистой воды. Ни один город в здравом уме не выдержал бы подобного катаклизма, да и строить столицу над такой воронкой никто бы не стал — будь она хоть трижды священной».
Продолжая пожирать окружающее пространство, колоссальная пасть начала скручивать эфирные потоки в небесах, завязывая их в циклопический спиральный вихрь, уходящий в недра. Плотность маны в воронке достигла такой концентрации, что газ начал переходить в жидкую фазу: мир вокруг озарился бензиновыми переливами радужного марева, прежде чем окончательно кануть во тьму внизу.
Стелы вокруг кратера продолжало колотить: я физически ощутил, как многотонные глыбы медленно ползут к обрыву. Они стояли всего в паре метров от края, и несмотря на чудовищный вес обсидиановой породы, камни со скрежетом бороздили стекловидную поверхность пустыни, увлекаемые вниз.
Поняв, что медлить нельзя, я единым мысленным усилием развеял всё кольцо, оставив лишь два контрольных монолита на волю стихии. Происходящее далеко превосходило границы моего понимания, но исследовательский азарт не позволял упустить уникальный шанс докопаться до истины. В худшем случае я просто сброшу оставшуюся пару в утиль — потеря небольшая.
К этому моменту последние цепи с визгом лопнули, и полис окончательно прекратил своё существование: лишь пара бесформенных каменных глыб ещё цеплялась за уступы, но и их дни были сочтены. В интерфейс хлынул мутный поток системных уведомлений о гибели сотен, если не тысяч душ, но я брезгливо смахнул плашки в сторону: в лучшем случае эта бойня накинет мне уровень-другой.
Вместо этого я решил подыграть бездне: влив солидный кусок оставшейся маны в несущие контуры подопытных обелисков, я буквально катапультировал их в жерло разлома, а дальше гравитация с готовностью взяла своё.
Стремительно набирая скорость, каменные зонды устремились в бездну, но терминальной скорости свободного падения так и не достигли: естественная тяга гравитационного насоса лишь нарастала по мере погружения. Подпитывая растущий расход маны на дальнобойную проекцию разума за счёт окружающего фона, я всеми силами пытался сканировать окружение. Увы, кроме сгущающегося мрака, сенсоры не фиксировали почти ничего: бешеная концентрация эфира вокруг практически ослепляла духовное зрение.
Настигая падающие тонны щебня и обрывки святой стали, обелиски начали собирать болезненные удары: хаотичные столкновения выбивали крошку из полированного камня даже сквозь мою пассивную физическую защиту.
К исходу десятой минуты непрерывного падения с чудовищным ускорением я уже всерьёз начал подозревать, что эта дыра действительно бесконечна — сколь бы бредово это ни звучало. Но именно в этот миг реальность вокруг дала резкий крен.
Эфирные потоки вокруг летящих глыб неестественно преломились, закручиваясь в строгие геометрические фигуры и плавные световые линии, которые сталкивались и вновь расходились в стороны. Постепенно эти жгуты начали кристаллизоваться в целостный, упорядоченный узор, а мана внутри них обрела свойства, далеко превосходящие возможности простой сырой арканы.
«Это что… руны?!»
Я не мог определить, рукотворные они или природные, а главное — каков истинный ранг этой вязи. Геометрия узлов на порядок превосходила примитивные цепочки древних энгариенских мастеров, но всё же ощутимо не дотягивала до структуры глифов на моём собственном коренном теле. «Некий полубожественный стандарт?.. Промежуточная ступень эволюции?»
Я изо всех сил старался впечатать в память каждый виток светящихся контуров. Их назначение оставалось для меня тёмным лесом, но судя по тому, как вибрировал эфир вокруг, ответы на вопросы должны были появиться с минуты на минуту.
Мы провалились неизмеримо глубже любых горизонтов, на которых мне доводилось бывать прежде. Я ощутил, как моё собственное восприятие начинает вязнуть под нарастающим давлением мира, но прежде чем эта тяжесть успела раздавить разум окончательно, окружающие руны ослепительно пульсировали.
С яростным выбросом маны — не уступавшим, а возможно, и превосходившим мощь того барьера, что некогда прикрывал Сердце Диких земель, — мои обелиски растворились в небытии.
Моё сознание буквально выдернуло следом за ними, словно привязав к снаряду. Накатила дикая дезориентация: законы логики и геометрии разлетелись вдребезги. Перед мысленным взором с безумной скоростью проносились немыслимые спектры красок, а монолитные глыбы базальта растягивались в невозможные, чудовищные топологические петли. Короткая вспышка фантомной боли дала понять, что один из монолитов размазало в пыль, но в ту же секунду мозг захлестнуло лавиной абсолютно чужеродных концепций, существовать которым в природе не полагалось.
И столь же внезапно, как начался, катаклизм оборвался.
На смену хороводу безумных красок и непостижимых фигур пришёл мёртвый, монохромный мир сплошного серого пепла.
А прямо перед моим единственным уцелевшим обелиском безмолвно вздымались истерзанные, развороченные руины Священного города Рошлим.