Калиан очнулся от воспоминаний и медленно открыл глаза.
Отразившееся в оконном стекле лицо выглядело гораздо суровее, чем три года назад.
Теперь, в свои двадцать два года, он сильно изменился: безрассудный юношеский пыл уступил место холодному разуму.
Он превратился в лидера, который ценил ответственность выше единоличных решений, и хотя окружающие хвалили его за то, что он повзрослел, сам Калиан знал правду.
Это было вовсе не взросление, а лишь чувство вины, которое он носил поверх тела, словно второй комплект доспехов.
— Харт…
Калиан вышел из кабинета и направился в пристройку.
Вход туда строго охраняли — это крыло превратили в лазарет, обустроенный специально для Харта.
Мерно гудели магические устройства, поддерживая заклинания жизнеобеспечения.
На кровати лежал Харт, застывший точно в таком же состоянии, как и три года назад.
Изменилась только его кожа, ставшая пепельно-серой.
Лицо его казалось умиротворенным, будто он просто спал, но за три года он ни разу не пришел в себя.
Даже архимаг из Башни Магов, нанятый за баснословные деньги, лишь безнадежно покачал головой:
— Его тело живо, но душа скована проклятием. Чтобы разрушить эти путы… нет иного пути, кроме как наполнить его колоссальным источником жизненной силы, сравнимым с божественным чудом, и вытеснить скверну грубой силой.
Калиан цеплялся за эти слова и благодаря им сумел зайти так далеко.
Если первозданная жизненная сила древнего зверя, Первородного Мамонта, способна хоть на что-то, возможно, она сотворит чудо.
Чудовище, которое сам Калиан никогда бы не смог поймать, Кулачный Владыка доставил живым, и благодаря этому на горизонте наконец-то забрезжила надежда.
— Потерпи еще немного, Харт. Я верну тебя к жизни. Клянусь.
Калиан сжал холодную ладонь Харта.
Она исхудала настолько, что кожа обтягивала одни кости, и каждый раз, когда он брал вассала за руку, на грудь ему словно ложилась тяжелая свинцовая плита.
«Это единственное, что я могу для тебя сделать».
Вина двигала Калианом и в то же время медленно отравляла его изнутри.
Он задолжал Харту долг длиною в жизнь, а потому принес нерушимую клятву.
«Пока ты не очнешься, я буду оберегать твою честь и твое место, даже если твоя жена тебя не любит».
«Семью и дом, которые ты поклялся защищать, я сберегу вместо тебя».
Взгляд Калиана скользнул к пустому стулу у постели Харта — к месту, где должна была сидеть его жена, Фредерика.
«Сестра…»
Калиан нахмурился.
Он прекрасно знал, насколько сильно Фредерика презирала этот брак.
Политическая сделка, которую навязал ей отец ради контроля, превратила Харта в ее глазах не в мужа, а в кандалы на ногах.
«Это слишком жестоко с твоей стороны, отец».
Но Харт вел себя иначе: он оставался непоколебим и никогда не злился на презрение Фредерики.
Уважая ее права как старшей дочери великого герцога, он всегда молча стоял за ее спиной, безукоризненно исполняя долг рыцаря.
— Ваше Высочество. Госпоже… все еще нужно время. Это моя вина, — говаривал Харт с горькой, тихой улыбкой.
И этот человек пал, пытаясь спасти своего господина.
Однако реакция Фредерики оказалась однозначной.
На Харта, лежащего без движения словно овощ, она смотрела ледяным взором.
— Я признаю его верность, — холодно и без колебаний заявила тогда Фредерика. — Но это не повод для меня отказываться от всего и влачить покорное существование.
— Сестра!
— Калиан. Этот человек сгорал от вожделения ко мне, но строил из себя паиньку — ловил каждый мой взгляд, притворялся, будто ему нужно мое разрешение. Если бы он хоть раз попытался взять меня силой, я бы убила его собственными руками.
— Сестра! Это уже слишком!
— Нет, Калиан. Он меня не любил. Он лишь боготворил сам факт того, что заполучил старшую дочь великого герцога. Если бы он действительно любил меня, то считался бы с моими амбициями. С моим отчаянием.
— Миром правит закон сильного, Калиан. Слабые просто погибают, и винить в этом некого. Таков извечный закон Севера. Ты слишком мягок.
— Мне тоже не удалось сокрушить отца и захватить власть, когда представилась возможность. Если бы не это, Калиан, я бы свергла тебя и сама забрала титул великого герцога.
— Тогда почему бы тебе не сделать это прямо сейчас?
В ответ на его слова Фредерика лишь усмехнулась.
— Боже мой! Калиан, ты серьезно? Отец твердил, что даже если я окажусь способнее тебя, женщина никогда не сможет возглавить Дом Винтер. И даже когда ты стал Мастером Меча, он бросил меня в награду тому верному псу, что сейчас лежит в лазарете. Мои таланты превратили в инструмент для защиты семьи, а мое тело — в трофей для ублажения преданного вассала.
Фредерика произнесла это, впившись в Калиана горящим взором, полным ярости, ненависти и глубокого отчаяния.
— Так что, Калиан, прошу тебя, держись за него крепче. За трон великого герцога Дома Винтер, который я так отчаянно желала. Не смей так легкомысленно предлагать его кому-то другому. Для меня это худшее оскорбление из всех возможных.
Затем Фредерика пристально посмотрела на брата и с суровым лицом дала ему последний совет.
— Правитель Дома Винтер никогда не должен поддаваться эмоциям. Преследуй только интересы и выгоду семьи и Севера, чего бы это ни стоило. Ты не имеешь права сломаться. Тебе это не по карману.
С этими словами Фредерика вышла из комнаты, оставив брата наедине с ее бескомпромиссной философией, с которой он никак не мог согласиться.
А впрочем, возможно, для Севера она была права.
«Сестра говорила, что у слабых нет выбора, ведь выбор — это исключительная привилегия сильных».
Но он хотел сохранить еще и честь с гордостью, особенно честь тех, кто присягнул ему на верность.
А значит, пока Харт прикован к постели, его доброе имя должно оставаться незапятнанным — в этом заключался долг выживших и ответственность правящего великого герцога Дома Винтер.
Но сегодня Калиан своими глазами увидел то, что произошло в тот самый миг, когда распахнулись двери сокровищницы.
Изнутри вышли двое — с растрепанной одеждой, раскрасневшимися лицами и смешавшимися ароматами.
По состоянию сестры любой бы сразу все понял: она только что разделила ложе с мужчиной.
«Кулачный Владыка Джин».
Взгляд Калиана заледенел и застыл.
Он признавал силу Кан Джин Хо, ведь поймав Первородного Мамонта живым, тот действительно подарил им надежду на спасение Харта.
Этот вклад оказался настолько огромен, что для его оплаты не хватило бы и незаполненного чека на любую сумму, но заслуги и это бесчинство — совершенно разные вещи.
«Ты перешел черту».
Харт и сейчас балансировал между жизнью и смертью, уже три года страдая на холодной постели из-за проклятия, предназначавшегося Калиану.
И тем не менее его жена отдалась другому мужчине в уединенной комнате, да еще и в сокровищнице — в самом сердце дома, служению которому Харт посвятил всю свою жизнь.
Раздался хруст. Это не было обычной изменой, это было осквернением памяти верного вассала и плевком в лицо умирающему герою.
«Я не могу… позволить этому случиться».
Калиан осторожно опустил рука Харта, а его кулаки сжались так сильно, что побелели костяшки пальцев.
— Ахаха! Ты ждешь, что я буду убиваться из-за состояния Харта? Я, которую лишили всех возможностей и насильно превратили в чей-то трофей? — говорила когда-то Фредерика.
Она твердила, что никогда не желала этого брака, презирала свое положение, и что от напускной добродетели Харта ее буквально тошнило.
«Да. Я понимаю твои чувства, сестра».
Калиан знал об этом, ведь даже сейчас находились люди, утверждавшие, что именно Фредерика, а не он, должна была возглавить род.
В ней жила поистине безжалостная, холодная натура, но вместе с тем она отличалась прагматичностью и рациональностью.
«Возможно, они не так уж неправы».
Пожалуй, в этом действительно крылась доля истины.
Именно поэтому он понимал мотивы Фредерики: брак без любви, украденные возможности и выдающиеся способности в сочетании с пылающими амбициями.
У каждого из них имелись свои обстоятельства и свои оправдания, но для Калиана существовало нечто гораздо более важное.
Долг верности и заботы перед подчиненным, который пожертвовал ради него жизнью.
— Это моя вина, — тихо пробормотал Калиан.
То, какой стала его сестра, тоже было грехом их отца и всего их рода.
То, что случилось с Хартом, — его собственный грех, ведь все беды уходили корнями в его собственную слабость.
Но именно поэтому исправить все тоже должен был он, ведь как великий герцог он обязан нести бремя грехов своего рода.
«Я не могу просто закрыть на это глаза».
Если он проигнорирует случившееся, как он посмеет взглянуть в глаза Харту, когда тот очнется?
«Ты лишился чувств и оказался на пороге смерти, спасая меня, а пока ты лежал здесь, я безучастно смотрел, как твоя жена кувыркается с другим, и делал вид, будто ничего не замечаю».
Разве он сможет произнести такое?
Нет, ни за что — это означало бы растоптать гордость Севера.
«Я добьюсь извинений».
В глазах Калиана застыла непоколебимая решимость.
Его противником был Кулачный Владыка — чудовище, способное крушить крепостные стены и играть с древним зверем как с игрушкой.
В плане чистой силы Калиан не шел с ним ни в какое сравнение, и даже если бы он мобилизовал все военные силы Дома Винтер, поражение было бы неизбежным, без единого шанса на победу.
«Но я должен получить эти извинения. Чего бы мне это ни стоило».
Однако здесь дело было не в силе, а в вопросе принципа.
«Какой бы властью ты ни обладал, ты не имеешь права разрушать чужую семью и топтать честь верного вассала».
Он предстанет перед Кан Джин Хо как глава Дома Винтер и как сюзерен Харта, чтобы потребовать искренних извинений.
Даже если ценой за это станет его собственное унижение, он выдержит.
— Жди меня, Харт.
Калиан на мгновение приложил ладонь ко лбу Харта, после чего поднялся, накинул плащ и вышел из лазарета.
В его уверенных шагах по коридору не чувствовалось ни капли сомнения, и ноги сами несли его к гостевым покоям.
Туда, где сейчас наверняка отдыхал в теплой постели он — этот высокомерный, бесстыжий Охотник на замужних дам.
«Сегодня ночью я предельно ясно дам ему понять, что означают законы Севера».
Голубые глаза Калиана подернулись холодным, острым как бритва инеем: он покажет ему несгибаемый дух Севера — тот самый, что не ломается даже перед лицом смерти.