У Марка было правило насчёт гроз: наблюдать за ними из помещения, держа в руках горячую чашку кофе, желательно пока под дождём мокнет кто-нибудь другой.
Три минуты назад он это правило нарушил.
Дождь обрушился сразу. Было холодно, но не холоднее, чем он ожидал, и всё же лучше, чем ещё полчаса на ненавистной работе.
За его спиной, за стеклянными дверями, Эндрю собирал народ на традиционное пятничное паломничество в «Белого оленя». Привычная компания уже подтягивалась: все в пальто, голоса громче, чем всю неделю.
Марк продолжал идти. За полгода работы совместные обеды незаметно ушли в прошлое, и, казалось, никто этого не заметил. Хотя это было не совсем справедливо: Эндрю иногда всё-таки звал его. Марк обычно отказывался.
Старый групповой чат университетских друзей всё ещё был заглушён в его телефоне. Иногда Марк открывал его, видел, кто женился, уехал за границу, сменил профессию или просто продолжил жить дальше, а потом закрывал, так ничего и не написав.
В университете у него были настоящие друзья и конкретные планы на будущее. Где-то по дороге исчезло и то и другое.
Что с ним случилось?
Он ведь не выбирал эту тихую, всё более тесную жизнь. Чаще всего он просто не решался выбрать хоть что-нибудь, пока привычный уклад не оседал вокруг него, словно ил.
На втором квартале Марк уже дрожал. Холод всегда пробуждал старые боли. Теперь он знал их достаточно хорошо, чтобы не обращать внимания. Просто погода.
На третьем квартале он промок насквозь, и ему стало всё равно, промокнет ли ещё сильнее.
В понедельник.
Тогда он и подаст заявление об увольнении.
Стоило признаться себе в этом, как его неожиданно отпустило. Он переживал и худшее, чем потерю работы. Разберётся с тем, что будет дальше.
Показалась станция метро.
Молния ударила без предупреждения.
Грома он так и не услышал.
Где я? Почему ничего не вижу и не чувствую?
В мыслях подкралась паника.
Затем раздался голос.
— Так, что у нас тут? О? Ты не плывёшь по течению.
Марк не понимал, откуда доносится голос. Да он и не был уверен, что действительно его слышит. Он попытался заговорить — и обнаружил, что не может. Остались лишь мысли.
Я умер? Вот так выглядит смерть?
— Нет-нет-нет. Всего лишь остановка. А за ней покой… чудесная тишина, должен сказать.
Повисло молчание.
— Да. Тебе больше не придётся страдать. В Пустоте нет боли, нет печали, нет отчаяния.
Пустота…
Предложение манило сильнее, чем Марку хотелось признать. Он знал, что боль способна сделать с человеком.
Может, смерть не так уж страшна. Жизнь порой бывает невыносимо болезненной.
Одиночество было ему не в новинку. Всё началось много лет назад, когда у его двери появились двое промокших под дождём полицейских. К тому времени, как он оказался в больнице, одиночество уже стало привычным.
В больнице он видел людей, которым было всё равно, наступит ли утро, и других, цеплявшихся за каждый лишний день. Он помнил запах дезинфекции, который никак не выветривался из коридоров, бесконечное гудение ламп дневного света и ночи, когда он лежал без сна, глядя на капельницу, приклеенную к собственной руке.
Те ночи научили его: пережить что-то — ещё не значит понять, что делать дальше. Тогда он пообещал себе: если ему когда-нибудь выпадет шанс на нормальную жизнь, он не станет его растрачивать.
Обещание он сдержал скверно, но всё ещё помнил, как его дал.
Однажды он уже слишком упорно боролся за жизнь. Если выбор и правда принадлежал ему, он пока не был готов остановиться.
— Какая упрямость… какая решимость. — За этим последовал тихий вздох. — Что ж. Это несколько усложняет дело. Хм… Ладно, ладно. Ты вправе выбирать. По расчётам Судьбы, до смерти тебе оставалось ещё немало времени — если бы не моя крошечная оплошность.
Оплошность?
Почему-то это задело его сильнее, чем сама смерть.
— Я исполню твоё желание, хотя не могу обещать, что ты об этом не пожалеешь. И милости забыть прошлое я тебе тоже не окажу. Запомни: на этот раз свою судьбу ты выбрал сам. Но куда тебя определить? В твой собственный мир? Или, быть может…
Голос хихикнул.
— А вот это может быть занятно. Эрадор… с этими невыносимыми клоунами и их завышенным мнением о себе. Пожалуй, добавлю небольшой подарок. Посмотрим, воспользуешься ли ты им. Прощай, маленькая душа.
Не успел Марк ответить, как что-то потянуло его прочь. Мысли начали расплываться, и сквозь пелену он почувствовал чьё-то присутствие. Это был не Голос. Марк не знал, что это такое, но внезапно понял: нечто другое заметило его.
Словно его существование наконец обнаружили.
Голос донёсся снова — глухо и издалека:
— Ах да, ещё кое-что. Они обычно не слишком хорошо относятся к таким, как ты. Постарайся не умереть слишком быстро. Было бы жаль потратить мой дар впустую. Он должен неплохо сочетаться с их нелепой Системой.
А потом пришла боль.
Хорошо. Если больно — значит, я ещё жив.
Где-то вдали наконец раскатился гром.
Марк открыл глаза. Всё расплывалось, то обретая чёткость, то снова теряя её. Кто-то нёс его; с каждым шагом тело мягко покачивалось из стороны в сторону. Где-то над ним звучали голоса — чужие и непонятные. Под ними раздавался тонкий жалкий плач, и Марку понадобилось несколько секунд, чтобы понять: плачет он сам.
Значит, жив.
Почему он почти ничего не видит? Он попытался собраться с мыслями, но те ускользали, не успев закрепиться. Наверное, лекарства. Он провёл в больницах достаточно времени, чтобы узнать это особое оцепенение.
Его опустили на что-то мягкое. Щёку коснулось тепло, а под ним билось ровное, спокойное сердце.
Марк снова закрыл глаза, так и не успев разобраться, что происходит.
Сознание возвращалось обрывками: расплывчатое лицо, женский голос, ощущение, что его куда-то несут. Потом снова темнота. Это могло бы напугать, если бы он был способен удержать мысль достаточно долго, чтобы испугаться.
В конце концов что-то изменилось. Разум всё ещё оставался затуманенным, но впервые Марк смог проследить за мыслью, не потеряв её на полпути. Он сидел на утрамбованной земле, а его маленькие руки были вымазаны чем-то неопознанным.
Маленькие руки.
Марк недоверчиво уставился на крошечные кулачки. Потом посмотрел на своё тело: из-под туники — а может, мешковины — торчали две пухлые ноги.
Какого чёрта?
Не успел он сделать что-нибудь ещё, как перед ним кто-то остановился.
На долю секунды женщина показалась огромной. Длинные светлые волосы были заплетены в толстую косу, перекинутую через плечо; несколько прядей выбились и обрамляли лицо, изборождённое следами тяжёлой работы и усталости. Под зелёными глазами залегли тёмные круги, но в движениях, когда она наклонилась и прижала Марка к груди, не было ни капли неуверенности.
Она что-то пробормотала на незнакомом языке. Марк различал отдельные звуки, но смысла не понимал.
Подняв на неё взгляд, женщина улыбнулась и ткнула его в нос.
Марк уставился на неё.
Она ткнула ещё раз.
Какое унижение.
Реакция Марка, похоже, её позабавила. Вскоре она отнесла его в комнату побольше, полную детей. Одни сидели у очага, другие носились между грубо сколоченными кроватями. Один ребёнок едва не врезался в женщину, но она поймала его за ворот рубахи и, не глядя, развернула в другую сторону.
В комнате пахло дымом, сырой древесиной и множеством людей, ютящихся в тесноте. Сквозняк пробирался через узкий проём в стене и привлёк внимание Марка.
Окном это можно было назвать с натяжкой: просто отверстие в стене с двумя деревянными ставнями. Примитивно, зато работало.
Три кровати, стол, очаг — и слишком много детей для такой комнаты. Денег здесь явно не водилось.
Зрение снова затуманилось, и вскоре Марк уснул.
Какое-то время его жизнь состояла из коротких проблесков сознания, разделённых долгими провалами в сон. Когда разум постепенно прояснялся, одна мысль снова и снова всплывала на поверхность.
Голос обещал ему ещё один шанс. Глядя на крошечные руки, Марк не знал, смеяться ему или плакать. Когда он просил начать с чистого листа, то имел в виду прежнюю жизнь. А не младенчество.
Он снова перебрал в памяти слова Голоса. Его смерть была ошибкой. Потом прозвучало обещание подарка и что-то насчёт Системы.
Так где она?
Марк ждал.
Ничего.
Система.
Статус.
Показать статус.
Система, активируйся.
Открыть статус.
Ну хоть что-нибудь?
Ничего не произошло.
Марк уставился на свои крошечные руки.
Голос — грёбаный лжец.
«Небольшая оплошность», — сказал он. Будто удар молнии и перерождение в теле младенца — сущая мелочь.
Выходит, второй шанс означал начать всё заново в теле, которое не умеет ходить, говорить и даже самостоятельно есть. Голос забыл упомянуть эту деталь. Впереди тянулись годы, прежде чем Марк сможет обрести хоть каплю самостоятельности. От этой мысли становилось душно, но жалобы ничего не изменили бы.
Следующие несколько недель Марк злился почти на всё. Мысли о собственной беспомощности возвращали воспоминания, которых он предпочитал избегать, поэтому он нашёл себе другое занятие.
Начал с тела. Каждый день он проверял его пределы, заново осваивая движения, которым большинство учится ещё до того, как начинает помнить себя. Это выматывало, но процесс до неприятного напоминал знакомый. В прошлой жизни он уже потратил годы на восстановление тела, которое отказывалось ему подчиняться.
Следом взялся за язык. Он прислушивался к разговорам, выискивая закономерности, знакомые звуки — всё, что помогло бы понять, где он оказался.
К сожалению, с ним почти не разговаривали. То, что он младенец, отчасти это объясняло, но не поведение других детей.
Дети, обычно без страха носившиеся по дому, затихали рядом с его колыбелью. Одни открыто таращились на него, другие вообще отводили глаза. Не раз Марк замечал, как кто-то тянется к нему, но замирает на полпути и отдёргивает руку.
С ним никто не играл и не пытался его рассмешить. Марк убеждал себя, что ему всё равно. Раньше он годами жил в одиночестве, но теперь изоляция беспокоила его сильнее, чем хотелось признавать.
Даже поведение матери казалось странным. При остальных она держалась с ним подчеркнуто сдержанно. Кормила, мыла и переодевала, когда требовалось, но почти ничего сверх этого.
Наедине она становилась другой. Иногда гладила его по волосам, тихо с ним разговаривала или задерживала ладонь на его голове чуть дольше необходимого — и всякий раз быстро отстранялась, если кто-нибудь подходил.
Марк не понимал, что они видят, когда смотрят на него. Но что бы это ни было, людей оно тревожило.
Старшая сестра стала исключением. Марк разглядывал закопчённый потолок, когда лицо, обрамлённое яркими светлыми волосами, вдруг заслонило почти весь обзор.
На вид девочке было лет девять или десять. Она явно пошла в мать: такие же светлые волосы, похожие глаза, только в её взгляде было куда больше любопытства и куда меньше усталости.
Долгое мгновение она просто смотрела на него.
Марк смотрел в ответ.
Наконец девочка кивнула, словно приняла решение, просунула руки под него и подняла из колыбели.
Она устроила Марка у себя на плече и тихонько запела. Голос у неё был на редкость красивый. Сначала пение его насторожило, но вскоре он и сам засмеялся. Девочка обрадовалась, что ему понравилось, и ещё несколько минут ходила с ним по комнате на руках, продолжая петь.
Когда она наконец замолчала, голос у неё немного охрип, но говорить это ей не помешало. Да и говорила она много. Марк не был уверен, что слова предназначались ему, но его это не беспокоило.
Скрип петель оборвал её монолог. Вошла мать, забрала Марка у сестры и резко что-то сказала. Девочка тут же ответила, и спор разгорелся.
Она не отступала. В какой-то момент даже потянулась к нему. Маленькие пальцы сомкнулись на его руке и не отпускали, пока мать не отняла Марка.
Он не понимал ни слова. Всё происходило так быстро, что он различал только гнев в их голосах. Ему стало трудно дышать, сердце застучало в груди.
Марк почувствовал, как лицо само собой складывается в гримасу. А потом он заплакал — и сам удивился не меньше матери.
Всю сцену прервал вошедший крупный, широкоплечий мужчина. Марк решил, что тот вмешается, но мужчина лишь выслушал обеих, затянулся трубкой, пожал плечами и вышел обратно.
После последнего резкого замечания матери девочка выбежала из дома со слезами на глазах. Марк продолжал смотреть на пустой дверной проём. Она держала его всего несколько минут, а он уже хотел, чтобы она вернулась.
Наконец мать принялась его успокаивать; её голос смягчился.
Чего бы они ни боялись, Марк по-прежнему не знал.
Он долго думал о ссоре, даже когда крики стихли, и особенно — о том, как мать отреагировала, когда сестра взяла его на руки.
По вечерам вся семья собиралась в самой большой комнате дома. Учитывая, что соперничать с ней могли только кухня да тесная кладовая, слово «самая большая» звучало щедро.
Марк наблюдал за родными с тихим любопытством и пытался вычленить отдельные слова из языка, в котором, казалось, было слишком много согласных.
Пока взрослые разговаривали, братья и сёстры превратили три большие кровати у стены в игровую площадку. Одна принадлежала родителям. На двух других каким-то образом помещались все остальные.
А у Марка была колыбель. Почти аристократ.
Хотя самой колыбелью хвастаться было нечего. Дерево было грубым, местами отполированным долгим использованием, а на одной перекладине виднелись подозрительные следы зубов.
Однажды вечером Марк заметил слабую дымку у плеч матери и решил, что это дым от очага. Она лениво потянулась вверх тонкой струйкой и исчезла у потолка, почерневшего от многолетней копоти.
Он моргнул. Дымка осталась.
Марк посмотрел на старшую сестру и увидел такую же струйку, поднимавшуюся от неё. Она была и у отца, и у остальных детей.
За эти недели он изучил пределы своего зрения. Размытые очертания вдали были обычным делом, а при тусклом свете всё становилось ещё хуже, но ни то ни другое не объясняло увиденного. Дымка не исчезала, сколько бы он ни моргал.
Марк понятия не имел, была ли она магией или чем-то обычным для этого мира, с чем он прежде не сталкивался.
Его сознания коснулось едва заметное ощущение — слишком слабое, чтобы понять, что это.
Впервые Марк задумался: если он видит дымку, может ли что-то увидеть и его?