Мать всегда просыпалась раньше всех.
Марк уже знал привычный порядок: скрип кровати, осторожные шаги по утоптанной земле, а затем лицо над его колыбелью. Мать всегда какое-то время изучала его, словно проверяла что-то известное лишь ей. Иногда, пока дом ещё спал, она легко клала подбородок ему на голову. Какая-то часть Марка уже начала ждать этих мгновений. Он винил в этом младенческие инстинкты.
Мари не была такой ласковой, как Сари. Сари состояла из шума, непосредственности и смеха. Нежность Мари проявлялась в мгновения, которых никто больше не должен был видеть.
Выходя во двор, Мари старалась никого не разбудить. Возвращалась она позже с ведром молока и корзиной яиц — как раз когда остальные начинали просыпаться.
Тем утром три сестры Марка привычно занимались своими делами; каждая уже знала, что нужно сделать. Марк же так увлёкся обычными упражнениями, что не заметил приближения Сари, пока та не прикоснулась к нему.
Похоже, сегодня ему предстояло «помогать» готовить завтрак. Сестра уверенно подняла его на руки, и Марк радостно захихикал. Мать неодобрительно на них взглянула, но промолчала.
Пока Сари хлопотала, Марк наблюдал за остальными.
Лиза двигалась медленнее сестёр и никогда особенно не торопилась, даже когда Мари о чём-то просила. Её длинные светлые волосы почти каждый день были заплетены по-новому, отчего она казалась серьёзной. Впечатление обычно исчезало, стоило ей открыть рот. Может, она просто берегла силы для разговоров.
Алия была полной противоположностью. Младшая из сестёр была такой хрупкой и тихой, что Марк порой забывал о её существовании, пока она вдруг не появлялась рядом с Мари, уже держа в руках то, что требовалось.
Терри помогал куда меньше. Отец Марка наконец встал, устроился у окна, раскурил трубку и принялся изучать небо с куда большим вниманием, чем уделял всему происходящему за столом.
Когда завтрак был готов, Мари разбудила братьев, и все собрались за столом. Марк считал, что его бесценный вклад — перекладывание кусочков сыра с места на место — заслуживал хотя бы небольшой доли похвалы.
Начали они чем-то вроде молитвы. Марк догадался об этом по благоговейной тишине и по тому, как Терри поднял руки к потолку и спокойно заговорил, глядя на доски, потемневшие от многолетнего дыма.
Распределение еды было вполне логичным. Детям достались хлеб, сыр и молоко, а Терри и старшему брату Марка, Воду, — яйца, сало и пиво. Им предстояло несколько часов работать за плугом. В свои пятнадцать Вод уже больше походил на отца, чем остальные дети: чёрные волосы, глубоко посаженные глаза и резко очерченная челюсть.
Мари ела последней, обычно стоя, доедая остатки и уже высматривая, кому что понадобится дальше.
После завтрака семья разошлась по привычным делам, и Марк снова остался почти один. Мари или Сари время от времени возвращались проверить, как он, но Сари редко упускала возможность позаниматься с ним. Она показывала на людей, предметы и части дома, медленно и чётко повторяла их названия, пока Марк не реагировал так, как её устраивало.
Во многом благодаря ей он гораздо быстрее осваивал язык. Всё больше разговоров переставали быть бессмысленным шумом и складывались в узнаваемые слова.
Какое-то время Марк в ужасе думал, что его зовут «меме», но оказалось, это просто значит «дитя». Он подозревал, что имени у него ещё нет, и это глубоко его тревожило. В этом было что-то неправильное.
Сари ещё любила разговаривать сама с собой, обычно мечтательно глядя куда-то за стены. Тем утром она оставалась с Марком, пока Мари не позвала её помочь по дому. Марк развлекал себя сам, пока чуть позже Мари не устроилась у окна с кучей одежды, которую нужно было заштопать, и не усадила его на утоптанный земляной пол у своих ног.
Едва Мари опустила его на пол, Марк посмотрел на дверь.
Раньше ему удавалось мельком увидеть внешний мир: колодец, сарай, забор вокруг двора. И больше ничего. Несколько месяцев дом был для него целой вселенной, и Марк решил, что пора это изменить.
Сначала он, как обычно, ползал вокруг ног Мари, дожидаясь, пока она отвлечётся. Когда мать увлеклась тем, что зашивала прореху на рабочих штанах Вода, Марк собрался с силами и пополз к двери.
До свободы оставалось всего несколько шагов.
Его обхватили за живот.
Чёрт.
— Плохой ребёнок! Почему ты всё время убегаешь? — воскликнула Мари.
В её голосе слышалось веселье, а не злость. После двух неудачных попыток усталость вернула Марка в колыбель.
К вечеру Терри вернулся с мальчиками. Все трое после целого дня в поле были потными, грязными и голодными как волки. Они набросились на приготовленную Мари еду. Только закончив, снова выбежали на улицу и вернулись спустя какое-то время промокшими, зато куда чище. Мари и девочки поели позже, доедая то, что осталось.
Когда в доме сгустились сумерки, Терри достал одну из самых ценных вещей семьи — масляную лампу. Осторожно поставил её посреди комнаты, набил трубку и принял кружку пива, которую подала Мари.
Марк уже знал, что будет дальше. Если Терри поворачивался к окну, никакой истории не случалось. Дети возвращались к играм, Мари убиралась или готовила постели, а Терри молча курил, изредка перебрасываясь парой слов с Водом. Марк обычно в такие вечера запоминал новые слова или мысленно перебирал команды, тщетно пытаясь запустить проклятую Систему.
Но сегодня Терри не стал смотреть в окно.
Вместо этого он откинулся на стуле, вытянул ноги и начал рассказывать историю. Он говорил долго, словно хотел наверстать целые дни молчания.
Марк всё ещё не знал слишком многих слов, но уже мог складывать истории из тех, что понимал. Чаще всего они были о далёких местах, опасных путешествиях, чудовищах или о ком-нибудь, совершившем нечто невероятно глупое. Даже если половина слов ускользала, смех, стоны и перебранки за столом помогали ему следить за рассказом.
Больше всего Марка озадачивало, как трудно становилось думать о чём-то другом, когда Терри начинал рассказывать. Сначала Марк винил атмосферу: внимательную тишину остальных, лампу посреди стола, вдруг оживший голос отца. Но через несколько вечеров он заподозрил, что дело в чём-то другом.
Отвести взгляд требовало усилий. И ещё страннее: стоило Марку решить уползти и заняться чем-нибудь другим, как намерение будто таяло, прежде чем он успевал пошевелиться.
Сегодня он решил проверить, сможет ли перебороть это.
Марк сосредоточился на дверном проёме и пополз. Голос Терри следовал за ним через всю комнату, каждой фразой притягивая внимание. Дважды Марк невольно замедлялся. Один раз поймал себя на том, что оборачивается к остальным, и заставил себя снова смотреть вперёд.
Но в этот раз он не остановился. Добравшись до порога, Марк уже ожидал, что Мари поднимет его и унесёт прочь от цели.
Ничего не произошло.
Дверь была приоткрыта. Марк протиснулся в щель и выполз наружу.
Прохладный вечерний воздух коснулся лица, и Марк замер. Несколько месяцев его мир пах дымом, людьми, сырой древесиной, жиром от готовки и всем, что сушилось возле очага. А снаружи пахло травой и землёй.
Марк глубоко вдохнул. Над ним, вокруг него — повсюду было пространство. Со двора дом казался куда меньше, чем представлялся после месяцев, проведённых внутри.
Трава царапала ладони, пока он полз дальше. Она совсем не походила на подстриженные газоны, которые он помнил на Земле. Жёсткая, неровная, наполовину дикая, она цеплялась стеблями за пальцы.
Когда глаза привыкли, Марк понял, что ночь не так темна, как он ожидал.
От двери тянулась утоптанная земляная тропа, спрессованная тысячами шагов. Она огибала неглубокий колодец, укреплённый старыми деревянными балками, потемневшими от времени и непогоды.
Дальше во дворе стояло длинное низкое строение — наверное, сарай. Казалось, его столько раз расширяли и чинили, что первоначальный вид давно потерялся. Сбоку пристроили курятник. Участок окружал высокий деревянный забор. За ним простиралась тьма и едва заметные силуэты деревьев — ни огонька, ни дороги, ни далёкого зарева, по которым можно было бы судить, насколько велик мир.
Чьи-то руки внезапно обхватили Марка за живот, и земля ушла из-под него. Он напрягся: хватка была жёстче и грубее, совсем не похожая на привычно осторожные руки Мари.
Терри.
Насколько Марк помнил, отец прежде ни разу не брал его на руки. Вблизи были видны морщины у глаз Терри, а одежда пахла трубочным дымом. Терри несколько секунд изучал его, словно не зная, что с ним делать.
Марк посмотрел через плечо отца и замер.
Разум отказывался осмыслить увиденное.
Пять лун.
Пять.
Они были разбросаны по ночному небу и отличались цветом; четыре были чуть меньше той Луны, которую Марк помнил с Земли. Пятая затмевала их все — огромная серебристо-розовая сфера, раза в три больше земной, занимавшая изрядную часть неба.
Марк протянул к ним руку и удивлённо пискнул.
— Моэт? Тебе нравятся моэты? — с неподдельным удивлением спросил Терри.
Он проследил за взглядом Марка, а затем чуть повернул его на руках, чтобы тот лучше видел небо.
Марк тихо и радостно рассмеялся. Терри моргнул и на миг словно растерялся. Сначала он посмотрел на дом, потом снова на звёзды.
— Самая маленькая — Нук. Она мне всегда нравилась. Цвет напоминает летние поля в сумерках, — улыбнулся Терри.
Марк снова посмотрел на небо и крепче вцепился в рубаху отца.
Он всё смотрел на луны, уже не думая ни о Системе, ни об испытании Варикса. Были только небо над ним и рука Терри у него за спиной.
— Видишь ту? — Терри указал на огромную розовую луну. — Люди раньше думали, что это глаз спящего бога. Дед клялся, что однажды за свою жизнь видел, как она моргнула.
Терри усмехнулся.
— Правда, он ещё считал, что грозы — это послания.
Марк почувствовал, как расслабляется. Терри перехватил его чуть осторожнее, будто только сейчас осознал, какой Марк маленький. От отца слегка пахло дымом и пивом.
— Забавно, — продолжил Терри, почти про себя. — Когда я был молод, мне казалось: если долго смотреть, можно услышать, как они движутся. — Он замолчал, а потом тише добавил: — Так и не услышал. Но иногда всё равно пытаюсь.
Терри умолк, а Марк продолжал смотреть вверх, разглядывая незнакомые звёзды между пятью лунами.
Тогда он заметил нечто позади них. По небосводу тянулась лёгкая дымка, такая тонкая, что сперва он принял её за облако. Но чем дольше смотрел, тем отчётливее она становилась. Казалось, бледное сияние было вплетено в саму ночь. Марк не отрывал взгляда, пока Терри снова не заговорил.
— А вон там звёзды Бездны. Говорят, если на них смотреть, навлечёшь беду. Я сам в это не верю.
Марк проследил за пальцем отца. И правда, та часть неба напоминала пролитые чернила, а звёзды отливали тусклым багрянцем. Это слово сразу привлекло его внимание.
Бездна.
До сих пор Бездна была лишь словом из испытания Варикса. Теперь Терри указывал на что-то в небе.
Марк попытался отвести взгляд, но не смог. Сначала ему показалось, что глаза его обманывают. Затем тьма расползлась, поглощая багряные звёзды одну за другой.
Марк затаил дыхание. Тьма продолжала пожирать небо, пока в ней не исчезли и все пять лун. Сердце колотилось, а последний след света пропал.
Что происходит? Это он сделал?
И тогда тьма начала опускаться.
На одно невозможное мгновение Марку показалось, что она знает дорогу.
Пальцы вцепились в рубаху Терри. Тьма всё надвигалась, поглощая всё больше неба. Сердце билось о рёбра, каждый инстинкт кричал: бежать.
Что я натворил?
Тьма приблизилась почти вплотную.
Терри вдруг закинул его себе на плечо, заслонив небо. Марк уткнулся лицом в тёплую ткань рубахи, пахнувшую дымом.
Сам отец вёл себя так, будто ничего не случилось.
— Иногда я даже думаю, что они прекрасны. Ты как считаешь? — усмехнулся Терри. — Только священнику этого не говори. А то он решит, что я какой-нибудь сектант Бездны, и тогда ради верности сожгут всю семью.