Тысячи звёзд холодно взирали с тёмных небес на неровный овал Площади Гранатов. Собранные в ансамбль витиеватых фасадов ювелирные лавки нескольких видных дельцов, подобно изысканному ожерелью на простой пеньковой верёвке, продолжались саманными домиками до самого амфитеатра. Древнего и частично осыпавшегося, истёртого временем и сточенного ветрами. Украшение для перерубленной шеи древнего титана, когда-то существовавшего на месте Тиканипа.
Здесь не зажигают света по ночам – это вотчина дня, когда играет музыка, лоточники продают угощения, богатые звери сорят золотом ради блестящих бирюлек и парчи, а кто победнее – слушает очередного поэта или выступление скоморохов с глубоким подтекстом. А сейчас в компании пустых амфор одну из древних колонн подпирал одинокий мышиный силуэт. Гескац не считал, сколько креплёного вина он залил в себя, и не обращал внимание на темноту – она всё равно не была страшнее пустоты в груди.
Не сумевший защитить друга герой никак не мог заглушить скорбь, тянущую нутро куда-то в бездну к Тифигдосу и ядовито горчащую на языке.
Мур не был образцом благочестия, но про кого вообще можно так сказать? Мышь знал многих куниц, не все они представляли собой ходячий каталог стереотипов о беспринципных клептоманах, но ещё больше, чем бесчестный заработок воровством, Гескац презирал слепцов, отделяющих одних зверей от других по цвету меха и форме тела. Это как судить о вине по названию, думал он, отрешённо гоняя по дну амфоры последние капли: все знают, что вино расслабляет голову, делает зверя менее собранным и более доверчивым, но ведь существует бесчисленное количество напитков из винограда, хмеля, ячменя, кукурузы, яблок и даже кактусов – какие-то бьют в голову пуще боевого молота, дробя череп вместе с остатками здравомыслия, а какие-то всего лишь облегчают бремя полуденного зноя и помогают расслабить спину после целого дня тяжёлого труда, будь то махание тяпкой или мечом. Так же и со зверями. Одни убивают ради наживы или извращённой жестокости, но кого-то влечёт азарт или жажда приключений в унынии жизни среди руин древних цивилизаций, где было всё, а теперь у потомков не осталось ничего, а кого-то – вообще отчаяние или жажда мести. Кого считать героем – воина, срубившего сотню голов тех, кого считал негодяями, и утопившего в крови пару деревень, или вора, никогда не поднимавшего кинжала даже ради защиты своей жизни, если оставался хоть один путь к бегству?
Гескац совершенно точно считал героем куницу, не убившего в жизни ни одного зверя.
Исправлять чужие ошибки острой сталью станет лишь убийца, мышь искренне в это верил, и потому всегда мечтал пойти путём истинного героя: изгоняющего тьму из сердец не силой, но словом. Его младшая сестрёнка возвела эту идею в абсолют, однако брат, достаточно пообщавшись с Муром и его знакомыми, вывел ещё одну простую истину: зверь, неспособный защитить себя от случайного разбойника в бою, очень быстро обратится прахом, развеянным ветром эпохи вместе со всеми его убеждениями и идеями. И если скромная мышка может позволить себе никогда в жизни не брать в руки смертоносное железо, её старший брат чувствовал себя обязанным в случае нужды встать на защиту своих родных. Или хотя бы самого себя, если хочет говорить другим зверям малоприятные истины.
Запрокинув голову и залив в рот последние капли спасительного забвения, Гескац смахнул скупую слезу, оставшуюся после пролитых ручьёв. Он так сплошал у кузницы! Ни слово, ни меч не помогли защитить друга…
Раздражённо толкнув амфору, он окинул затуманенным взором ночную площадь у амфитеатра, и в звёздном свете различил несколько силуэтов в центре – причудливое зрелище в этой части Тиканипа, где по ночам нет никакой жизни… а в следующий миг ледяной ветер гнева Тифигдоса обрушился на морду мыши, сдувая хмельную рефлексию и натягивая шкуру, отчего губы сложились в яростный оскал. Между силуэтами каких-то лис торчал столбиком узкий куний силуэт, увенчанный здоровенной треуголкой с гигантским надломленным пером.
Свет звёзд не был подспорьем мышиным глазам, но всё же позволял различать примерный образ.
Рука сама нащупала рукоять брошенного на ступени амфитеатра меча, и опираясь на него как на посох, Гескац с трудом поднялся возле колонны. Вот же тот злодей, истинный вор, из-за которого убили Мура! Стоит себе как ни в чём не бывало и посреди ночи устраивает свои грязные плутовские делишки!
Ещё утром мышь бесстрашно вышел бы навстречу зверям синдиката, воспринимающим его каким-то скоморохом, и потребовал бы ответа дуэлью, но сейчас скорбь, боль и креплёное вино затмили разум героя, и с колокольным звоном вынесли жестокий приговор.
Все собравшиеся в центре площади звери обладали достаточно хорошим сумеречным зрением, чтобы при свете звёзд сразу заметить небольшой силуэт. Головы Эньнетана, Лиара и Звездочёта с его компанией синхронно повернулись к Гескацу, и где-то вдали пару раз прострекотала цикада.
― Кто это, мой лживый друг? ― негромко поинтересовался фенек.
― Хочешь верь, хочешь нет… но понятия не имею.
Зашелестели извлекаемые из ножен клинки.
Что-то внутри мыши дрогнуло – он не привык, что в этом городе кто-то может его не знать, и плещущийся на хмельных волнах разум исторг слова:
― Я – Гескац! Я – последний рыцарь Мизоредона! И сегодня я свершу отмщение… ― острие его меча уставилось на Лиара, тут же юркнувшего за спину Эньетана. ― За смерть моего друга!
― Босс, я разберусь, ― Клорето взмахнул абордажной саблей. Выписав вокруг себя «крылья бабочки».
Однако пустынный лис поморщился, вглядевшись в тихую ночь вокруг:
― Эта авантюра нравится мне всё меньше… Попугай, я и так был слишком милостив, когда дал тебе второй шанс. Этот бродяга может поднять шум и привлечь сюда настоящих Корсаров, и тогда я лично вскрою тебе глотку.
― Это всего лишь пьяница. Разве он стоит сорвавшейся сделки поколения? ― голос Эньетана, как обычно, даже не дрогнул, сохраняя дружелюбное медовое лукавство. ― Хочешь, я лично разберусь с этой проблемой? В знак моей искренности.
― Рассказывай сказки об искренности кому-то другому. Клорето, закончи быстро и тихо.
Гескац попытался обойти выдру:
― Я не враг тебе, незнакомец, мне нужен этот…
Лязгнула сталь, когда выдра сделал резкий выпад:
― Да-да, конечно. А теперь умри, будь ласков.
И снова в сознании Гескаца вспыхнуло и осыпалось тлеющими искрами возмущение – чуть ли не впервые в жизни ему не дали договорить!
Тренированное тело само вскинуло меч для отражения скупого взмаха абордажной сабли. Мышь ощущал себя как увязшим в янтарной смоле – движения медленные, заторможенные, да ещё и, в отличие от своего противника, он очень плохо видел при свете звёзд. Очень быстро винный дух начал выветриваться из мыслей – с каждым ударом инстинкт самосохранения отчаянно пытался растормошить сонный рассудок, а выдра всё ускорял темп.
Сначала Клорето надеялся прикончить внезапно появившегося пьяницу одним ударом, но с удивлением отшатнулся от очень ловкой защиты.
Этот стиль боя был знаком лучшему фехтовальщику среди мышей Тиканипа, в просторечии его звали «косарь»: как и земледельцы на жатве, звери вроде этой выдры используют броские размашистые движения, чтобы зажать противника и лишить манёвра. Скорее запугивание, чем настоящее искусство боя, но против непривычных к сражению зверей работает даже получше иных более профессиональных техник. Если застращать эффектной рубкой глаза врага, его руки и ноги быстро растеряют силу. Но Гескац не был простаком, а ещё в свете звёзд почти ничего не видел, и его глаза пугать было бесполезно. Следуя рефлексам, до совершенства отточенным тренировками, он мог лишь радоваться предсказуемости противника, избравшего своим оружием страх оппонента, а не личное мастерство.
― Гескац? Знакомое имя… ― себе под нос пробормотал Лиар.
― Кто-то из Корсаров? ― тут же поинтересовался Шнурок.
― Э-э-э…
Тем временем Гескац начинал трезветь.
Первая стойка, переход в четвёртую со сменой ведущей ноги, снова в первую – выдра сыпал ударами с обеих сторон, не давая и шанса перейти в наступление. Явно не вчера абордажную саблю в руку взял. Но ускорение темпа остановилось, выдра не мог ускоряться вечно с такими широкими замахами, и мгновение этого предела мышь поймал на отточенном мастерстве, сделал вольт и из четвёртой стойки резко опустил оружие в третью, чтобы оттянуть восходящий удар на себя. Сталь свистнула, когда две кромки скользнули одна по другой, а после Клорето отшатнулся, тряхнув правой рукой.
― Этот… червеед меня порезал! ― шёлковый рукав быстро темнел, напитываясь кровью из раны на предплечье. ― Он порезал меня!
― Он дерётся вслепую, мыши ночью слепы! ― хохотнул Тэймен. ― Вот парни посмеются, когда вернёмся!
Тем временем белка по кличке Мелочь не собирался размениваться на шутки – он заметил, как ощеривается пасть Звездочёта, и вытащил метательный кинжал одним неуловимым движением.
Алкоголь притупил боль, но толчок в плечо заставил Гескаца пискнуть и отпрянуть. Тёплая жидкость побежала по боку, пропитывая короткий серый мех. Всего на полпальца левее – и мышь очень быстро истёк бы кровью из-за пробитой подключичной артерии. К счастью лезвие рассекло лишь мышцы и отскочило от кости.
Осознание близости смерти наконец возобладало над обилием вина, и мышь попятился, отбив мстительный удар выдры наотмашь. Один против семерых – очень плохое положение, да ещё и ночью. Сбежать теперь будет трудно: площадь широкая, звери стояли почти в центре, и уж точно на мышиных коротких лапах не преодолеть всё это расстояние быстрее лис, выдр и белки с куницей.
Попытаться убедить головорезов забыть обиды и разойтись миром Гескац и не думал, он был не настолько наивен, чтобы поверить в эту возможность. Вместо этого он скакнул в сторону, уходя от замаха одного выдры и разрывая дистанцию с другим – они заходили с двух сторон, пытаясь взять его в клещи. Правая рука плохо слушалась, поэтому следующий выпад мышь отбил левой, а затем ему пришлось уйти в сторону нырком, чтобы выдрьи зубы не содрали шкуру с его носа. В желудке тут же поднялся шторм, а перед глазами всё поплыло. Подобные акробатические кульбиты плохо сочетались с несколькими опустошёнными амфорами.
― Всё под контролем, ― успокаивающе произнёс Эньетан в ответ на хищный взгляд Звездочёта. ― Площадь в безопасности.
― Как-то этот пьяница слишком хорош. Мне не нравится, когда меня дурачат, а здесь я чую отвлекающий трюк.
Положение спас Лиар, наконец вспомнивший. Где слышал названное странным мышом имя:
― Ну конечно! Гескац! Это же тот, про кого вчера Мурена болтал! Он тут что-то вроде достопримечательности. Очень идейный малый, живущий в розовых мечтах о храбрых рыцарях. Говорят, как для мыши он и впрямь очень хорош в бою.
― Чьих будет? ― поинтересовался Шнурок.
― Не, он не из синдиката. Говорю же – идейный! Думает, что городом должен править честный король, а не звери вроде нас, поэтому его даже под страхом смерти в синдикат не загонишь.
― Похоже, смерть он сейчас и встретит, ― отметил Эньетан, глядя как белка примеряется для броска второго кинжала, пока мышь отчаянно отбивался от набрасывающихся с двух сторон выдр.
― Какой-то фарс… ― заворчал Звездочёт. ― Уж чего я не ожидал, так это что меня потащат на комедию, когда надо бы говорить о деле.
― Мы же у амфитеатра, в конце концов! ― Эньетан усмехнулся и широким жестом указал на колонны в паре десятков шагов в стороне. Фенек лишь скептично фыркнул.
Чудом Гескац разминулся со смертью, когда брошенный кинжал миновал его спину, оставив лишь длинную царапину, а выдрам наконец удалось выбить маленького зверя из равновесия, и полуторный меч зазвенел по брусчатке.
Никогда ещё Гескац не слышал влекущий в посмертие зов Тифигдоса так отчётливо. Обезоруженный, окружённый, покрытый кровоточащими царапинами – он не мог умереть так глупо. Не мог не отомстить за Мура. И полагаясь на мышиный размер, он попытался ускользнуть от выдр. Пусть они быстрее, пусть переулки далеко, зато древние мраморные колонны совсем рядом. Меж них мышь и бросился наутёк, уклоняясь от преследователей изо всех оставшихся сил.
― На помощь! Кто-нибудь!