Первым же делом Аш-Алари размотала обмотку на предплечье, обнаружив, что даже свежий рубин почти полностью почернел. Если бы не камень пустынника – шансов защитить рассудок от Порчи бы не осталось. Как только магия стянула раны, а сжатый в кулаке самоцвет стал желанным утешением безопасности против проклятья, тигрица ослабила самоконтроль только на миг – и тут же свалилась в тяжёлое чёрное забвение. Внутренняя борьба с Порчей съела все её силы и даже больше. Заяц и леопард уложили спутницу на подстилку последнего, и здоровяк протянул щуплому маленькому зверю, едва ли достающему ему до подбородка кончиками вскинутых ушей, лапищу в жесте приветствия:
― Вы с маленьким другом спасли нас! С такой дрянью я ещё не дрался… а поди ж ты – победили! Как вас звать?
― Квейн. А это – Гескац. Если бы мы опоздали хоть на миг… зачем вы вообще влезли сюда? ― художник сам едва держался на ногах – сначала марш через горы с самым быстрым темпом, постоянное чувство опасности, минимум сна, ужас от вида восставшего великана и отчаяние от состояния бывшей наставницы… заяц был очень рад наконец присесть и с благодарностью принял бурдюк креплёного вина от незнакомого леопарда.
Джайгар едва успел представиться, когда его оборвал пустынник:
― Есть более важный вопрос: что здесь делаете вы? Я рад вашей помощи, но не могу не задать этот вопрос.
― Ищем вас! Вернее её, ― мышь всплеснул руками и кивнул на потерявшую сознание тигрицу, ― а вы забились в место, где солнце не светит, и разбудили Ушедшие знают что за чудовище.
― Цель моей экспедиции – поиск утраченных знаний. И если вы станете моими телохранителями, по возвращении в крупный город будете щедро вознаграждены.
Раздался утомлённый хохот, перешедший в рык:
― А-а, охранять тебя – задачка не для слабых духом, парень…
― Перестань так меня называть. Уж лучше оставь это твоё варварское словечко.
― Как скажешь, кеш. Продешевил я, к тебе нанявшись. Кому расскажу, обо что сломал меч – никто ведь не поверит.
― Зачем ты вообще бил эту громадину мечом? ― не сдержал любопытства Гескац. ― это же сплошной камень!
― Если есть меч – лучше бить, чем не бить. Не ждать же мне, пока меня раздавят!
Заяц тоже отвернулся от тигрицы, как только убедился, что дыхание у неё ровное, сердце бьётся спокойно и жизненные силы входят в обычный поток под действием эликсира.
― Неужели нельзя было обойти валяющегося посередь ущелья гиганта?
― А, самый умный, ушастик? ― холькан снова тепло усмехнулся, будто и не пережил только что тяжелейшее испытание в жизни. ― Пока засранец лежал без движения – гора горой! Кто б подумал, что это вообще может встать!
― Из-за вашей невнимательности едва не погибла хранительница Бривирта, если бы…
― Довольно! ― золотые глаза опасно блеснули на узкой морде с острыми точёными ушами. ― Моя благодарность за спасение не распространяется на праздные обвинения и пустой шум. Мы в сердце порченых земель, и если вам нечего здесь делать – уходите откуда пришли. Если вам нужно поговорить с хранительницей – извольте ждать её пробуждения молча. Как вы вообще выследили нас?
Гескац сощурился, наблюдая, как быстро к пустыннику возвращается заносчивость и убеждаясь в догадках друга – только гильдейцы могут настолько свысока смотреть на других зверей. Но всё же ответил:
― Мы и правда боялись, что не сумеем найти вас тут, пока не станет поздно. Но вы очень любезно оставили за собой горы трупов порченных тварей.
― А зачем вам вообще Алари? ― поинтересовался леопард. Казалось, благословенные бинты вернули ему не только целость шкуры, но и растраченные силы.
Мышь и заяц переглянулись. С одной стороны, ни у одного из них не было и капли доверия к арканисту, но с другой не было и повода скрывать мотив для встречи с хранительницей.
Гескац почесал в затылке:
― С чего бы начать…
― С начала и начни! ― здоровяк устроился поудобнее, привалившись спиной к камням. ― Всё равно до рассвета отходить будем, так хоть не скучно будет. А то этот парень, ― небрежный жест в сторону шакала вызвал хищный оскал, ― скучен как бархан. Кстати, его зовут Шинчахальс. Гильдеец! С ним не пропадём.
― Ты всё обо мне решил разболтать? ― прошипел «гильдеец», зло сверкая глазами.
― А что такого? Ты парень знатный, а эти ушастики наши шкуры спасли. Уж знать имена-то наши они заслужили.
― Откуда тебе знать, что это не наёмные убийцы?
― А-а, посмотри на их морды, кеш! Из них такие же убийцы, как из меня – танцовщица… Выйдет с душой, но стыда все вокруг не оберутся! ― леопард снова расхохотался собственной шутке, и гнев нанимателя сменился обречённым смирением. Шинчахальс предпочёл списать манеры наёмника на варварские обычаи Ак-Наамаса.
Гескац тоже хлебнул креплёного вина, вернул бурдюк Джайгару.
― Что же… на самом деле я искал Аш-Алари для духовного наставления, хотя вынужден признать, поначалу надеялся и на её когти… В мире осталось так мало добрых зверей! Добрых и честных, готовых с честью отстаивать свою правду, когда вокруг правят золото, яд и сталь. И… я подвёл своего друга, не смог защитить. И теперь хочу призвать к ответу главу одного из тиканипских синдикатов.
Рассказ занял много времени – мышь не мог без художественных отступлений к легендам о рыцарях короля Кеврената, взывающих идеалам справедливости. Квейн дважды отходил проверить тигрицу, а Шинчахальс как привалился к уступу, возле которого отряд устроился на ночлег, так и замер с закрытыми глазами, и лишь подрагивающие уши выдавали, что пустынник не спит.
Взгляду художника предстали три кардинально разных холста.
Пыль, грязь и кровь не могли скрыть ярких красок далёкого Ак-Наамаса, предстающего в портовых байках краем золотых дворцов, буйствующего цветения невиданных растений, боевой магии имперского рода Леллатц и гор изумрудов, заменяющих привычные всем деньги – так их было много в тех краях, если верить болтунам. В Джайгаре воплощались все эти образы, чуждые Келепии и всему Мизоредону, Играли в пышущих жизнью и силой изумрудных глазах и чёрных пятнах на роскошном жёлтом мехе. Батальное полотно восславляло гордого несокрушимого воина, смеющегося над смертью – и своей, и чужой. Меч его был сломан, но ясно представлялся на холсте.
Пастельные тона тронутых патиной ностальгии воспоминаний рисовали поверх нынешнего образа могучей тигрицы пусть и крепко сбитую, но всё-таки простую девчонку. Долговязую, с дурацким чувством юмора, пытающуюся делать вид, что не кичится своей шикарной рельефной мускулатурой, обыденной для тигров, но требующей жестоких постоянных тренировок для большинства остальных монахов. Чего Квейн ожидал от встречи с бывшей наставницей спустя столько лет? Едва ли битвы с ожившей горой, но сейчас он с толикой облегчения воспринял отсрочку в первых словах друг другу. Нужно немного времени, чтобы краски картины прошлого перетекли по холсту, отобразив портрет настоящего.
Наконец, оставался чужеродный лоскут роскоши, богатства, интриг и высокомерия среди серо-бурых пятен глухих диких гор. Отрез парчи, брошенный на гальке линии прибоя. Тлеющие кусочки мирта на свалке. Золотая монета в хижине нищего рыбака. Пустынник мало отличался от бессчётных собратьев Врат Мизоредона, ото всех купцов, банкиров, ростовщиков, гильдейских арматоров… но там они были окружены красками своего мира – такими же роскошными, яркими и броскими, а здесь образ шакала вызывал неверие в реальность происходящего, словно старый мастер кисти и красок, в приступе пьяной блажи, бесподобно нарисовал персонажа поверх дрянного горного пейзажа подмастерья.
― …И вот я узнал, что некий шакал явился в Бривирт, очаровал местных зверей, похитил хранительницу… ― закончил историю Гескац. ― Что я должен был подумать? Конечно мы с Квейном отправились по вашему следу так быстро, как могли.
― Очаровал зверей? ― Джайгар с ухмылкой обернулся к нанимателю.
Тот пытался промолчать, но даже сквозь опущенные веки чувствовал жгущую насмешку леопарда.
― Я не верил, что ты одолеешь в поединке монаха заг-тайчи. И ставил на неё.
В ночи снова прокатился гулкий хохот, отражаясь от склонов и взвиваясь к тёмным небесам.
― А-а, парень, ты слишком засиделся в своей пустыне!
― Не называй меня так. Я старше и я твой наниматель.
― Как скажешь, ― всё ещё смеясь, леопард обернулся обратно к новым знакомым, и тут же встретил недоверчивый взгляд зайца.
― Ты… сразился в поединке с Аш-Алари и одержал победу?
― А-а, дружеская драка, я сразил её своей неотразимой красотой!
Гескац несколько раз перевёл взгляд с зайца на кота и обратно, прежде чем цокнуть языком в изумлении, обращаясь к другу:
― Если ты можешь голыми лапами уложить пятерых зверей и скачешь по отвесной скале, как по аллее, мне страшно представить, на что способна хранительница. Как? Ушедшие побери, как ты это сделал?
Последний вопрос уже был обращён к леопарду.
― Подрастёшь – узнаешь, ― на этот раз фыркнул со смеху не только сам холькан, даже на шакальей треугольной морде дрогнули уголки губ.
Гескац же возмущённо подбоченился:
― Что за грязные намёки? Пусть я и мал ростом, но мечом владею не хуже куда более крупных зверей!
― Не обижайся, мышонок. Я вижу, что сердце у тебя большое и храброе. Твоя мышиная родня должна тобой гордиться, ― прежде, чем озадаченный Гескац успел найти ответ, леопард продолжил: ― Если тебе нужен будет чемпион – я с тебя много не возьму! Выставляй меня на бой хоть против самих Ушедших, после ожившей горы мне уже ничего не страшно!
Это предложение выбило мышь из колеи ещё сильнее:
― Э-э, вообще-то я вообще не этого хотел… то есть, суд поединком, конечно, подразумевает выставление чемпионов, но я думал…
― Чемпион не станет гарантией, ― вдруг тихо произнёс Шинчахальс, чьи глаза тускло блеснули тапетумом в ночи. ― Противник может использовать яд для гарантированной победы или вовсе чары. Если ты так жаждешь восстановить справедливость на своих правилах – воспользуйся протекционизмом гильдии. Твои враги исчезнут тихо и быстро, и ты даже не узнаешь как.
― А вот это – прямо противоположно тому, чего желаю я. Я ищу не просто мести, но справедливости для всего общества! Звери должны знать, что власть синдикатов порочна и пуста, и что в мире ещё могут существовать звери, в чьих сердцах сияет честь.
― Ты ищешь погибели, Гескац. Честь – это хорошее и красивое слово. Но не менее пустое, чем власть синдикатов, как ты думаешь. Даже более пустое. Потому что за ним нет ни силы, ни власти.
― Ты ошибаешься, Шинчахальс. Ты мыслишь как обличённый властью гильдеец и смотришь на мир однобоко, но есть более одного способа привести мир к процветанию. Например…
― Например сон. Ты уже грезишь, Гескац, так ложись спать. Завтра мы должны продолжить путь.
Подавая собственный пример, шакал улёгся набок, даже не пытаясь на этот раз расстелить спальник. Тёплая погода и чёрная усталость позволили пренебречь комфортом.
Квейн положил ладонь другу на плечо:
― Твои доводы не тронут сердце акрканиста. И нам правда нужно отдохнуть. Я тоже должен поговорить утром с Аш-Алари. И я боюсь этого мгновения.
― Да она не кусается, ― отмахнулся леопард. ― Добрейшей души кошка.
― Ты её не знаешь, ― Квейн с улыбкой покачал головой.
― А ты знаешь? ― на первый взгляд невинный вопрос, после кивка, свернул совсем не туда: ― Расскажи, кто в её вкусе! Она по зайцам? А-а, по твоей кислой мине вижу, что нет. По шакалам? По лисам? Все любят лис!
Чем скептичнее расходились уши Квейна, тем сильнее это веселило Джайгара, в итоге взорвавшегося хохотом.
― Я точно могу сказать, кто точно не в её вкусе: бестолковые похотливые наёмники.
Леопард вновь рассмеялся, а мышь перевёл взгляд на потребовавшего заткнуться и спать пустынника. Переубедить зверя с настолько чёрным сердцем, как у арканиста – для настоящего рыцаря что-то вроде личного вызова. Что может послужить лучшим доказательством возможности исправить весь мир, если не мгновение, когда почитатель Синорина вспомнит о чести?
Лишь Квейн и Джайгар остались бодрствующими, и когда мышиный храп затрещал на уступе, леопард спросил:
― Почему ты не спишь, ушастик? Разве вы, зайцы, видите в темноте?
― Нет, но я прекрасно слышу. В горах слух даже надёжнее зрения.
― Ну… ― здоровяк заворочался у своего пригретого места, ― тогда разбуди меня на следующий дозор.
Художник лишь изумлённо вскинул ухо, когда понял, что пятнистый кот уснул быстрее, чем уложил голову на предплечье. На последствия утомления это не походило, и оставалось только завидовать самообладанию воина в сердце порченных земель.