К утру кто-то из Ушедших лично благословил троицу маленьких зверей… кочевники просто отпустили их. Реека ещё и купила нового дувлана взамен отданного порченной твари, за крайне специфичную цену: она убедила Ирьенара поставить походный шатёр, чтобы никто не видел таинство магии Тисик, и уединилась там с лисом. Что уж она такого там изобразила – гадали все поголовно, но кочевник не только отдал белке одного из своих заводных дувланов, но ещё и подарил костяной амулет, лично вырезанный в кочевье.
На этот раз скакуны были свежее некуда, но всадники, едва зловещий силуэт бредущего по степи арконуса, обвешанного клетками, скрылся вдали, попадали на траву и забылись тревожным сном. Осознание, что каким-то чудом удалось миновать участи хуже смерти, подкреплённое полным ментальным истощением и добитое крепким кумысом, лишило путников последних сил. Они так и проспали в обнимку, пока их сон не разморила полуденная жара.
По-летнему жаркое солнце беспощадно выжигало из степи зелень, обещало и досюда однажды довести великую пустыню Хактвап, испытывая и Ветроволнье, и путников, и их скакунов. Несколько раз куница и пара белок меняли темп путешествия с шага на рысь, но как только дувланы почуяли свежее дыхание ручья, заставить их идти дальше стало просто невозможно.
Да и сами маленькие звери были счастливы наконец-то увидеть воду посреди степной горькой пыли.
Сердцеедка зачерпнула воду и умылась, ничуть не стесняясь размазать по мордочке макияж. Теперь никто не задавался вопросом, зачем он нужен посреди степи.
― Спасибо, ― единственное слово, которое так и не прозвучало после сумбура ночи и свинцовой усталости по пробуждении.
Белка обернулась к кунице с задорной улыбочкой – сейчас её жизнерадостность, неотличимая от искренней, утешала лучше любого вина.
― Не за что, пользуйся!
― Но я не совсем понимаю – они даже не ограбили нас, хотя могли! Неужели всё только из-за секса?
― Во-первых, не абы какого секса, а моего, ― мало кто, кроме Рееки, мог так горделиво возмутиться недооценкой таланта в плотских утехах. ― А вообще кочевники ребята дикие и себе на уме. Горожане намного более алчные.
Кинца в это время разглядывала стоящих бок о бок дувланов – своего и подаренного степняками. Скакун кочевников казался выше, мощнее и имел более светлый окрас с ярко выраженными полосами.
― Горожане живут в мире золота гильдий, а кочевники – в голой степи, где ценны только еда, вода и инструменты. Они не благороднее и не щедрее горожан, просто в их жизни важнее другие вещи.
― Например, рабы. Я видел, как они смотрели на нас, когда поняли, что мы не окажемся в клетках…
― Их зависть пробудила в них жестокость. А отчаяние ослепило… наверное, нет зверей более кровожадных и яростных, чем пленники, которых долго мучили пленители.
― Мне всегда казалось странным, ― поделился куница, ― как рабы друг друга ненавидят чаще, чем своих хозяев. Те, кого заставляют работать в шахтах или пахать до изнеможения, гораздо сильнее ненавидят рабов домашних – учителей, горничных, поваров всяких… Хотя должны бы ненавидеть хозяев.
― Хозяин повелевает судьбой раба, в этом мало кто видит что-то странное или несправедливое, но когда один раб умирает от усталости, а другой такой же раб спит на мягкой перине и не поднимает ничего тяжелее ночного горшка – вот тут ощущение справедливости резко заканчивается. Зависть ослепляет порой сильнее, чем выколотые глаза.
― Интересно, какая судьба ждёт тех зверей из клеток? У них же какая-то своя жизнь раньше была…
Снова в разговор включилась Реека, придирчиво разглядывающая себя в зеркальце – она с поразительной скоростью рисовала себе очаровательную мордашку, хотя и так была очень миловидной белочкой:
― Им дают еды и воды только чтобы они выжили. Самое надёжное средство от побега… Их продадут морским торговцам, и тогда бедняжек запихают в трюм к тюкам тканей и мешкам пряностей. А море не знает пощады, оно добьёт тех, кого истощила степь.
― Бр-р, мне всё ещё с трудом верится, что мы не оказались в тех клетках. Что-то мне подсказывает, симпатичные пленницы из их добычи не смогли бы, как ты, отвертеться за перепихон.
― Детка, я училась соблазну и очарованию с рождения. Откуда бы взяться таким же мастерицам тут, в этой глуши? Тут даже схол нет, хотя везде сплошные мыши.
― С каких пор в схолах учат работать бёдрами?
― С тех самых, с каких половина уроков – это гимнастика. Гимнасии в честь гимнастики и названы, вообще! Это сейчас в Келепии все так обожают искусства и телльниченке, но и от Эпохи Ветров седьмой век уже пошёл. Раньше важнее было учить зверей работать мускулами, а не головой.
― Подожди, я в шутку спрашивал, но в гимнасии что, правда тра…
― Разумеется нет! Ты совсем тупой? Гимнастика просто делает тебя сильнее, гибче, выносливее. А дальше – как хочешь применять эти свои силу-крепость, так дальше сам и учись тонкостям, где учителя найдёшь.
Куница снова окинул взглядом стройную фигурку белки, осмысляя её слова о важности тренировок, и не смог оторваться. Даже столь будничное действо, как расчёсывание хвоста и подтягивание чулка она исполняла удивительно грациозно.
От сомнительных фантазий его отвлёк вопрос самого объекта фантазий:
― Слушай, Лиар, ты вообще убивал зверей?
Наваждения рассеялись столь резко, что некоторое время оставалось только растерянно моргать.
― Я шулер. Ну, немножечко вор. Но я не убийца. Почему ты спрашиваешь?
― Тебя вырвало после того развлечения со стрелами. Зверь, привычный смотреть в лицо вооружённому врагу, должен быть более стойким.
― А, вот ты о чём… посмотрел бы я на тебя там!
― Метни в меня кинжал.
― Что?
― Прямо в грудь.
Даже сама просьба заставила кунье сердце ускорить темп, а подушечки лап снова начали потеть. Белка, как всегда прелестная и желанная, отошла на тридцать шагов и стояла, открыв взору ту самую грудку, с которой хотелось делать что угодно, но только не кидаться кинжалами.
― А вдруг я попаду?
― Вдруг бывает только пук. Бросай давай, или я сама в тебя что-нибудь метну.
Иногда шулеру доводилось кидать кинжалы в мишень на ставки, и он неплохо умел это делать, но никогда не ощущал свои руки такими ватными и непослушными.
Кинжал всё же полетел примерно в цель, всего на полшага в сторону отправленный дрогнувшей рукой – белка даже не шелохнулась.
― Ты промазал. Точнее можешь?
― Э-э… у меня больше нет кинжалов…
Тихо вздохнув, серая белка сбросила капюшон и выхватила своё оружие. Раньше Лиар видел у неё только изогнутый хактвапский кинжал, однако где-то она успела обзавестись и метательным. Теперь бросок должен был угодить точно в цель, Сердцеедка ушла с траектории красивым танцевальным пируэтом, но это была лишь малая часть представления, потому что кинжал оказался не потерянным в траве, а лежал теперь в тонкой ладони, схваченный на лету.
― Тридцать шагов – большое расстояние. Кинжал оказывается на излёте и его несложно поймать. Если, конечно, ты не боишься.
Она подошла обратно, чтобы вернуть смертоносный реквизит подруге, а вот парнишке пришлось своё оружие искать в высокотравье самостоятельно. Он даже успел начать злиться, но вернулся, и его чувства беспомощно разбились о небесную синеву пленительного взгляда.
― Ты предпочитаешь убегать, да?
― Мне приходилось драться… даже на ножах бывало. Я…
― Ты видел, как к твоим ногам падает тело мёртвого врага, пока на твоём кинжале ещё не остыла его кровь?
Молчание было красноречивее слов, и белка слабо, будто невинно, усмехнулась:
― Мы с Тенью ищем свободы. Для маленьких зверей она всегда обходится в разы дороже. Если ты хочешь идти по этому пути с нами – тебе придётся стать смелее. И не бояться убивать, потому что тебя будут убивать без колебаний.
Лиар Вес взглянул на своё размытое отражение, подрагивающее в быстром потоке воды – ручей размывал треугольную мордочку вместе с растрёпанными мыслями, уносил лоскуты ниже по течению, где дувланы слизывали неясные обрывки с каплями воды.