Искренне улыбнувшись, заяц шкодливо кивнул на притихшую в стороне тигрицу:
― А вот Алари спрашивала – а какая поэзия у вас, леопардов? Есть ли она у вас вообще?
Простая веточка, пущенная всплеском внутренней силы полосатой кошки, полетела не хуже стрелы композитного лука кочевников, но ученик слишком хорошо знал наставницу и небрежно склонил голову, пропустив опасный снаряд над собой. А наёмник словно ждал этого вопроса:
― А-а, что бы ты понимал, длинноухий! Ха-ха! Поэзия – это удел настоящего воина, ― леопард довольно зажмурился, видя изумление на мордах спутников. ― Махать мечом – много ума не надо, но война не идёт ради войны, войну затевают ради победы! И что за победителем будет зверь, неспособный связать два слова?
― И что же, ты тоже владеешь поэзией? ― недоверие боролось с любопытством на физиономии маленького рыцаря.
― Ставлю кили, там всё про кровищу, ― подогрел интерес к спору Квейн.
― А-ха-ха-ха! Теперь ты должен мне серебряк, ушастый! Вот послушай: эта история приключилась со мной ещё в те времена, когда я и помышлял отправиться за два моря и дюжину земель от Кародии…
Огромный грозный кот поднялся, эффектно взмахнул лапищей, словно сдёргивая занавес… и из уст его полилась странная, чуждая и причудливая речь, незнакомая никому из спутников – журчащий по порогам гласных рык звенел мягкими согласными, то вздымаясь высокими нотами, чистыми и звонкими как капель, то низвергаясь в ритмичные раскаты урчания, пленяющего мощью и гармонией звука.
Никому здесь прежде не доводилось слышать, как поёт леопард, и тем удивительнее стало обнаружить столь умелое владение голосом. Леопард сопровождал историю, понятную лишь ему самому, яркими жестами, но к постижению содержания это слушателей едва ли могло приблизить. Впрочем, Аш-Алари не могла не признать: здоровяк преступно грациозен в своей пластике тела, казалось бы созданного для битв, а не для эстетики выступления. Тигрица скромно присоединилась к аплодисментам зайца и мыши, и даже шакал выразил скупое уважение таланту.
Всё же Гескац озвучил общее любопытство:
― Прости, Джайгар, но я не понял ни слова. Это красивая песня, но про что она?
― А-а, я сочинил её, когда сидел на берегу реки и увидел, как две деревенские кошечки шли за водой. Одна была худа как щепка и всё время хохотала, словно чибис поёт, а вторая мордой напоминала скорее кота, чем кошку, да и ручищи у неё были – моё почтение! Но глаза… ах, сколько нежности в них отражалось. Я угостил бы их вином, да сам всё выхлебал так некстати.
Заяц крякнул, хмыкнул и покачал головой:
― А ты, оказывается, романтик, леопард! Вот уж от кого не ожидал…
― А что было потом? ― спросила Аш-Алари, сама не веря, что делает это. ― Ты нашёл этих селянок позже?
― К чему это? То было мимолётное мгновение, когда чувства мои, разгорячённые кукурузным вином, воспылали. Вернулся бы позже – попортил бы память о чудесной встрече.
Джайгару нравилось то ошеломление, какое он произвёл на спутников. Где бы он ни путешествовал прежде, никого не удивляет встретить в пятнистом кародийце могучего воина, но близ Мизоредона, где леопарды почти не бывают, никто не ожидает увидеть в нём поэта. А ведь это для сына империи искусство столь же обыденное, как и умение обращаться с мечом!
В следующий миг наёмник пожалел, что не исполнил стих о потрошении варварского клана и последующем пиру на устроенном поверх тел пленных помосте – вот была бы потеха, рассказать что-нибудь жутко кровавое, а пересказать на общем наречии как невинную забаву. Теперь он знал, чем займётся в первой же встреченной таверне.
К сожалению, до таверны подразумевался очень долгий путь на своих двоих через северные отроги Волнорезов. Очень резко спутанные заросли горной растительности на бесконечном гребне камня с перекошенными и поломанными зубьями переходили в равнинное высокотравье, и тем реже там встречались заросли буша, чем дальше от гор уходил отряд.
Позади остались опасности гор, впереди проступили извечные проблемы мизоредонских степей: в первую очередь немыслимое количество стаек нимакрисов да постоянно встречающиеся следы вердекаров. По эту сторону гор твари были менее яркими, зато более злобными, и приходилось только удивляться, как они друг друга-то до сих пор не перегрызли.
― Странно, ― высказался шакал, брезгливо обойдя свежезарубленного наёмником хищника, ― при нас два больших зверя, а они всё равно решились напасть. Обычно дикие животные чуть более здравомыслящие.
Стайка в шесть особей, потеряв вожака, растворилась в седых волнах ковыля так же внезапно, как появилась, и Гескац с толикой сожаления сунул заговорённый меч обратно в ножны – келепский меч, от которого лакьярская рапира и унаследовала одёжку, был заметно шире, нужно будет купить новые при случае. Сам же мышь хмурился уже замечанию пустынника:
― Надеюсь, дело не в Порче. Рубины не панацея.
― Нет, это не порченные чудовища. Те бы не отступили… Смотрите в оба, не везде есть место силы, чтобы я мог воззвать к аркане.
Шинчахальс пыльной тенью пошагал дальше, а Гескац и Аш-Алари проводили его недовольными взглядами.
― Искусство, питаемое Порчей, не может быть хорошим.
― Тем не менее, это искусство существует, ― непроницаемый взгляд хранительницы скрыл её недоброе отношение к учению Синорина. ― Такова Эпоха Ветров.
― Как и синдикаты. И это неправильно!
― Ты стремишься исправить это силой клинка?
― Нет! Нет… я… я хочу исправить несправедливость в мире. И да, должен признать, сначала именно месть заставила меня решиться найти тебя для наставлений…
― Но когда ты остыл, осознал свою наивную глупость?
Вечно знавший, что ответить всю прошлую жизнь, теперь мышь только тяжело вздохнул. Тигрица уже отошла на десяток шагов, когда Квейн положил на плечо другу ладонь:
― Она невыносимо бесит, правда?
― Что? Нет, она ведь права…
― Н-да? Ладно, видимо, ты просто слишком мало времени пока провёл в её компании.
Дни сменялись ночами, и пейзажи становились всё однообразнее: палящее солнце, лишь изредка окунающееся в недосягаемые облака, выгоревшее высокотравье, здоровенные силуэты диких арконусов вдали да какофония стрёкота и гула насекомых, временами прерываемая птичьими серенадами.
Короткие мышиные ноги мало способствуют участию в походах более рослых товарищей, и оставалось просто брести, не думая ни о чём, чтобы лишь на привале разум ненадолго просыпался, вновь тонущий в дрёме наяву во время марша.
― То, что ты вытащил из тех проклятых залов – оно правда безопасно?
Пустынник не ответил.
Где-то в стороне оборвался стрёкот кузнечика – какая-то птичка нашла свою добычу. С гор повеяло холодком – утренняя дымка вуали, зацепившейся за острые пики позади, начинала тяжелеть и клубиться. Может быть, наконец-то будет дождь.
― Почему гильдии не берут власть в свои руки? Вы же не синдикаты, вы цивилизованные звери. Обученные счёту, навигации, искусству… вы могли бы стать мудрыми королями! Но Хактвап ведь тоже кишит синдикатами?
Снова лишь тишина да шелест ветра в ответ.
Со вздохом мышь поднялся, вытащил меч и сделал несколько тренировочных выпадов. Безнадёжный проигрыш в поединке с наёмником заставил крепко подумать над своим мастерством. Сейчас холькан мирно дремал, демонстрируя поразительную способность предаваться отдыху как по команде, хотя привал объявили казалось бы только что.
― У тебя очень скудное и примитивное представление о власти. Как у любого обывателя, ― прозвучал вдруг сухой голос.
Острие лакьярской рапиры замерло.
― О чём ты? Власть – это контроль над судьбами сотен и тысяч других зверей. Но это должен быть выбор зверей – кому доверить свои судьбы. Синдикаты же берут всё силой, попросту убивая несогласных. Короли – это совсем другое. Их избирали из мудрейших зверей, смотрели на их заслуги и понимание философии, а не на грубую силу. Почему никто в упор не видит разницы?
Шинчахальс снова вытащил альбом для письма и один из манускриптов обсерватории – он переписывал их теперь при каждой возможности, как только отступила лихорадка. Такое стремление к науке радовало остальных, потому что Шинчахальс разрешал дробить и выбрасывать черепки табличек, с которых он уже снял копию текста – то есть, тащить дальше меньше груза.
― Потому что здравомыслящие звери смотрят на реальность, а не на свои фантазии. Ты же вглядываешься именно в них.
― Есть уйма артефактов из эпохи королей! Последнее королевство пало всего три века назад, и если ранние записи действительно дошли до наших времён лишь обрывками, то несколько последних королей – про них мы знаем много. Келепцы не зря с таким тщанием собирают крупицы нашего общего наследия! И в отличие от твоих знаний, опасных в самой своей основе, летописи мышиных королевств хранят мудрость предков, где нет ничего, кроме поучительных уроков потомкам.
― Последний король ничем не отличался от главы синдиката, а его рыцари – не более чем головорезы. Келепцы ценят баллады и легенды, вымысел. Неплохое развлечение для таверн, но жить по правилам из сказок – себе дороже.
Вопрос «откуда ты знаешь» так и не прозвучал. Гескац не испытывал иллюзий, которым подвержены не так уж малое количество зверей, что пустынники – торговцы до мозга костей, не знающие ничего кроме счёта денег. С помощью золота из своих бездонных сундуков гильдейцы выкупали несметное количество артефактов, в том числе и письменных – так рассказывал троюродный брат, работавший на ювелиров из Чербезеп. О тайнах прошлого пустынники вряд ли знали сильно меньше, чем келепцы.
Поразительно, как можно приходить к столь разным выводам, листая страницы одной и той же истории.
― Последний король – плохой пример. На нём всё закончилось, значит, он уже не был королём в полном смысле. Он проиграл битву не на поле боя, а в своём сердце, впустив туда зло.
— Вот поэтому я и говорю, что ты мыслишь как обыватель. До тех пор, пока ты пытаешься окрашивать действия правителей в цвета «добра и зла» – ты не поймёшь всей красоты и всего ужаса власти. Власть – это борьба за выживание, но не между зверями, а между идеями, выгодами и интересами. Звери в ней – лишь сосуды для куда более значимого содержимого.
Всё-таки, как минимум этот сын Хактвапа оказался торговцем до мозга костей.
— Но это кощунство! Вот из-за такого отношения мир вокруг и погряз в кровавых разборках и несправедливости. И из-за такого подхода, между прочим, мы теперь не можем как простые нормальные звери спокойно пройти через этот… Карукен.
― Карукенцы жестоки и жадны, верно… и синдикаты лично сражаются за свою жадность, проливают собственную кровь. Было бы лучше, если бы жадный король послал умирать своих рыцарей, сам оставаясь среди шелков и наложниц?
― Что за бред! Король не может быть жадным. По крайней мере, если брать термин из мышиного языка, обозначающий мудрейшего из мудрейших, избранного чтобы направлять судьбы доверившихся ему зверей.
― В Келепии стали слишком много смысла придавать словам и слишком мало – реальности. Твой идеализм однажды тебя погубит.
― Может быть! Но по крайней мере я умру с мечом в руках, сражаясь за свои идеалы. А за что сражаешься ты, Шинчахальс?
― Я не люблю сражаться. Предпочитаю, когда войной занимаются мастера войны, ― иссохший золотой взгляд коснулся леопарда, ― а я, как мастер арканы, займусь арканой.
― Это не ответ на мой вопрос…
Однако шакал вновь затих, погрузившись в мир чернильных закорючек. Мышь ещё дважды попробовал вернуть его к плодотворному спору о рыцарских добродетелях, но безуспешно.