Квейн и Гескац составили компанию Джайгару, пока Аш-Алари осталась сторожить самого виновника экспедиции. Лампа тоже осталась при хозяине, а троица разведчиков зажгла факел. Впрочем, его быстро затушили. Коридор, разрушенный до состояния двух замшелых гребней лишь со следами каменной кладки, порос дикими лозами, иссохшими с виду, но опасно зашелестевшими, когда звери подошли ближе. Здесь искажение пространства сыграло злую шутку: как и весь комплекс обсерватории, всё здесь казалось огромным – и порченные растения в том числе.
Мышиный меч врубился в сухое щупальце как в толстую ветку – оставил зарубку, но не остановил движение лозы.
― А-а, дай сюда! Тебе силёнок не хватает.
Гескац не то чтобы возражал, но его оружие оказалось в леопардьей лапе быстрее, чем мышь вообще осмыслил вопрос. Его вполне внушительный клинок смотрелся в руке пятнистого здоровяка скорее как поварской нож. Вот таких ударов лозы пережить уже не могли, и маленький рыцарь проникся невольным уважением к могуществу гостя из полумифических земель далёкой империи – холькан ведь даже не напрягался.
Когда же он любезно протянул оружие обратно владельцу, мышь поднял ладонь:
― Нет-нет, оставь пока у себя. В твоих руках от него пользы будет побольше.
Тогда в ладонь Гескаца лёг акнаамасанский кинжал. Широкий тяжёлый клинок на бронзовой рукояти с массивной геометричной гардой и навершием в виде оскаленной леопардьей пасти, такой же как на нагруднике и ременной пряжке наёмника. Для мыши оружие воспринималось скорее тесаком по весу и балансу, хотя двулезвийная заточка рушила образ. Для большого знатока местных и заморских клинков, это был не просто дежурный обмен снаряжением ради грубого функционала. Сейчас маленький рыцарь сжимал в ладони настоящий кусочек другого конца Алагоса, чувствовал сердцебиение мощи жестокой империи и отголосок ярости самого Джайгара, словно провёл с ним тренировочный поединок.
― Какое необычное оружие.
― Нравится?
― Очень тяжёлое для меня. Хорошо для рубки, но колоть им я долго не смог бы. Неприятная инерция.
― Этот кинжал должен разить любого врага – хоть мышь, хоть медведя, хоть вердекара, хоть тифигдосову тварь. С зубочисткой не далеко бы я ушёл по рохоррским пустыням, а-ха-ха!
Пока мышь представлял силу, с которой этот клинок вонзался в плоть полосатых варваров-сехмер, тёмное небо над головами сменилось мраком уцелевшего флигеля, и ореол света стал ярче: заяц снова зажёг факел и поднёс к самому клинку, заставив свет и тень исполнить танец на потёртой и покрытой вмятинами бронзе.
― Я часто слышал, как воины говорили, что оружие – продолжение их тела. Большинство врали. А этот кинжал… он точно часть тебя, ― художник цыкнул зубом, по достоинству оценив схожесть оружия и его владельца.
― У нас с ним кровное родство, ― хмыкнул здоровяк, не спеша идти дальше – он не видел причин не давать парочке чужеземцев повосхищаться заурядному предмету Ак-Наамаса. ― Мы с ним в одной кровавой бане купались!
Гескацу почудилось, в этот миг кинжал стал ещё тяжелее, а вот Квейн хохотнул шутке.
― Вы с ним одинаково… мощные. Всеподавляющая сила, но не примитивная, не лишённая определённого изящества. Пусть и исполненного всё в той же несокрушимой тяжеловесной манере. Пока я не могу до конца ощутить суть этого предмета, но однажды…
― Вот не зря про вас, келепцев, говорят, что одни искусства на уме! Зверей искусства я люблю. Их не нужно спаивать, чтобы разговорить!
― Сам ты не очень похож на любителя искусства, ― отметил Гескац, заткнув оружие за пояс. Мышь не мог не отметить точности наблюдения друга, теперь ещё раз окинувший взглядом леопарда.
― Чем это я не похож?
― Как-то… не очень я могу тебя представить с кистью в руке, например.
― А читающим стихи?
Этот вопрос на миг озадачил обоих маленьких зверей, что очень развеселило Джайгара. В ещё более благодушном настроении, чем прежде, он махнул спутникам следовать за ним.
― Как доберёмся до ближайшей таверны – я напьюсь и буду весь день читать стихи! А-ха-ха-ха!
Обрушенная галерея снова обратилась относительно целым помещением, мрачное, затянутое тучами небо скрылось в колодце обрушенного потолка, и звери вошли в длинную залу с колоссальными колоннадами шестигранных столпов по обе стороны. Завалы перекрывали изрядный объём пространства, и уже Квейн замер, подёрнув настороженно ушами:
― Тихо. Там кто-то бродит.
Теперь это услышали и остальные – ритмичный шелест отдавал каменистым стуком.
Переглянувшись, спутники осторожно двинулись в обход завала – они терялись в догадках, что за существо может издавать такой необычный звук. «Существо» тоже, судя по всему, шло поинтересоваться, что за говорливые гости нарушили его вечный покой: статуя волка двигалась как живая, и даже ткань гиматия, переброшенная через плечо отломанной руки, сминалась как настоящая. Белёсые мраморные глаза, утратившие всякие следы краски, оставались так же неподвижны, как и высеченные в задумчивом напряжении губы, но вот ноги очень даже быстро толкнули статую вперёд, и единственный кулак с гулом пронёсся перед мордой Джайгара.
Гескац первым отпрыгнул в сторону в полнейшей растерянности:
― Это ещё что?!
Тяжёлый кинжал лёг в руку, но что толку рубить камень?
Холькан без колебаний обрушил на ожившее изваяние шквал ударов, одновременно уклоняясь от свистящего кулака. Меч если и царапал зачарованный мрамор, в движении это не было заметно, а двигалась глыба с пугающей скоростью. Поведение мраморного волка было столь же неестественным, сколь и само его существование: от части ударов меча он проворно уклонялся, но некоторые просто игнорировал, принимая на любые части тела. Не пытался атаковать ни чем, кроме руки, причём бил одним и тем же образом, хоть как-то перенаправляя удар только движением ног и поворотом торса. Общая рубленная пластика движений тоже вызывала зловещее отчуждение – на первый взгляд никаких невозможных изгибов, но буквально в каждом шевелении чувствовалось что-то неестественное.
Квейн попытался свалить врага, ударив обеими ногами в мраморную спину, пока камень сражался со сталью, но толчок только отбросил самого зайца – вес у статуи оказался под стать любой другой полноразмерной мраморной скульптуре.
Тем временем мышь заметил тусклый отсвет в паре шагов от брошенного художником факела. Мёртвый зверь и сгнившем доспехе, вмятом глубоко в грудную клетку, сжимал истлевшими пальцами боевой молот, на удивление чистый и не тронутый ржавым налётом времени. Не кирка, но явно лучше любого кинжала!
Боёк чекана с размаху опустился на колено выбеленного волка, и впервые за весь бой по полу покатились высеченные из статуи крошки. Тут же Гескац крикнул:
― Квейн, отвлеки внимание этой штуки! Это оружие нужно Джайгару!
Легко сказать! Подняв камень поувесистее, заяц вскочил на завал и со всей силы швырнул его в морду статуе, когда та в очередной раз вынудила леопарда отскочить от стремительно летящего в голову кулака.
― Лови меня, булыжник! Я здесь!
Дальше пришлось замолчать: как только Джайгар перестал тупить келепский меч о неуязвимый камень, однорукий волк обратился к той цели, которая всё ещё пыталась его атаковать. К счастью для зайца, живое проворство уберегло его от стремительного напора проклятой магии.
Как только в руках холькана оказалось оружие потяжелее мышиной зубочистки, мгновения ожившего монумента были сочтены.
Быстрый как ветер и подвижный как вода, заяц словно бесплотный призрак пропускал мимо себя все удары неживого врага, каждый раз оказываясь на миг быстрее и предвидя бесхитростный узор движений ожившего камня. А затем мрамор меж лопаток волка взорвался снопом осколков под заострённым бойком чекана. Мгновенно забывшая о юрком враге, статуя извернулась с неизменной пугающей прытью, и леопард едва успел уйти от смертоносного кулака. Начался ужасающий в своей сокрушительной мощи танец, за которым мышь и заяц могли только бессильно наблюдать со стороны.
Джайгар встречным движением выбрасывал молот и сразу же отступал на пару семенящих шагов, избегая ответного удара, подстраивался под ритм движений статуи и цикл повторялся вновь. Хотя магическое изваяние било единственной рукой с силой достаточной, чтобы в каменных обломках, задетых кулаком, оставались заметные лунки, холькан сам сейчас сохранял совершенно каменное выражение морды без тени страха – только сосредоточенность на победе. Постепенно противник покрывался сколами и трещинами, и вот наконец вторая его рука с грохотом упала на каменные плиты пола, разбившись на три фрагмента. Волк замер будто в растерянности, не понимающий что делать без кулаков, и следом уже его голова рассыпалась несколькими фрагментами, окончательно забрав из статуи магическую жизнь. Для верности Джайгар и торс раскрошил несколькими ударами, а затем пинком уронил оставшийся фрагмент изваяния.
— Вот же сумасшедшим был тот камнетёс! — только теперь в шумном дыхании и тяжело вздымающейся груди леопарда двое его спутников смогли различить усталость. — Кому вообще пришло в голову делать статую-убийцу?
Заяц поднял с пола кусок мраморной волчьей морды. Часть щеки и надбровья заключали в себе неподвижный, но очень натуралистичный глаз в обрамлении валиков век – это был умудрённый годами волк, и намётанный взгляд художника даже мог различить отголосок волевого характера в складках морщин.
— Думается мне, скульптор создавал мыслителя, а не воителя. Когда-то резец творца с любовью и тщанием высек этот образ без капли злонамеренности… но теперь Порча владеет этим местом.
— Какая она ценительница скульптуры, эта Порча… Не хотелось бы мне тратить столько сил на каждую каменюку в форме зверя, эдак лапы отсохнут!