85
Ночь путники провели в удобном перелеске, благосклонно дарованном Малитикой на пути. Правда, в полуденную жару тень крон пришлась бы кстати гораздо сильнее. Утром Джайгар притащил аппетитный как минимум для половины товарищей завтрак в виде пары виалкенов, не проявивших возле пятнистого кота достаточной бдительности.
Срезав с мяса кожу и вывалив потроха, леопард подвесил туши на сук, привязав за ноги.
— Эй, коротышка!
— Чего тебе, громила?
— Хочешь потренироваться?
— Ты разве не занят?
— Заодно и мне поможешь!
Заинтригованный мышь подошёл ближе, с некоторой опаской глядя на сырое мясо – слишком непривычное зрелище для его народа. Кур и свиней разделывают обычно вдали от мышиных общин. Сам же голохвостый народец довольствуется яйцами, молоком, где принято разводить ради такого продукта гебежо, блюдами из насекомых, в крайнем случае, бульон на костях да холодцы, но целую разделанную тушу большинство мышей не встречают ни разу в жизни.
— Ты хочешь, чтобы я помог тебе с мясом? Но я не умею…
Леопард отмерил побольше верёвки, и вторая туша замерла едва не касаясь травы.
— Не переживай, тут много ума не надо! У виалкенов мясо жёсткое, только и всего! Не как у нимакрисов, конечно, но тоже не подарок. Нужно его отбить!
— Что?! Но я… но…
— А-а, ты бьёшь как маленькая девочка! Твоим рукам нужна сила, коротышка! Я думал, ты хочешь однажды одолеть меня. Ошибся, что ли? А-ха-ха-ха-ха!
Со стороны сидящего в стороне, в окружении археологического мусора шакала раздался утомлённый голос: «Во имя Синорина…»
Гескац всё ещё колебался, ошеломлённый предложением, и Джайгар подал личный пример:
— Смотри, совсем не сложно! Представь, что лупишь своего заклятого врага, как его там?
Пятнистые кулаки, перемотанные льняной лентой на манер хранительницы, обрушились на сырое мясо, запрыгавшее из стороны в сторону от чудовищных импульсов.
Гескац ухмыльнулся и ещё раз смерил взглядом свою грушу для битья.
— Штормоход… ха!
Маленький мышиный кулачок врезался в упругое мясо виалкена, и туша начала медленно вращаться.
— Обмотай чем-нибудь кулачки, чтобы нам не пришлось есть твою шерсть, мышонок!
Квейн кивнул на развернувшееся зрелище тигрице:
― Смотри как нужно учить ставить удар. И никаких тебе брёвен над пропастью или завязанных глаз!
― Я учила тебя владеть телом, а не кулаками. Ты совсем все мозги в Тиканипе пропил?
― Ах, старая добрая Алари! А я уж думал, ты стала таким же сухарём, как старейшины…
Заканчивал фразу Квейн уже уклоняясь от выпадов подобранной палкой, стремительных на зависть иным копейщикам.
Ещё никогда мышь не занимался ничем подобным. В жизни любого зверя полно тяжёлого физического труда, начиная от банального таскания воды из колодца и заканчивая строительством или ремонтом своего дома, но ничто из этого не походило на тренировку бою так, как отбивание мясной туши.
Он бил со всей силы и с той скоростью, на какую только был способен: работы предстояло много. Но каждый раз, когда краем глаза он обращал внимание на леопарда, по спине пробегал холодок. Каждый удар тяжёлого кулака подбрасывал не такую уж и лёгкую тушу, и та моталась бы как шарик на детской игрушке, если бы не поразительная скорость ударов Джайгара, нивелирующая все попытки мясного лоскута отлететь подальше. А это очень быстро стал именно что лоскут мяса – раз за разом слышался хруст тонких костей, лопающихся под градом ударов. Неприятная мысль, что рёбра виалкена не сильно-то тоньше мышиных, заставила Гескаца содрогнуться, когда он представил, как эти удары сказались бы на нём самом, будь он врагом наёмника. Ссориться и прежде желания не было, а теперь вовсе расхотелось.
Тигрица замерла, наблюдая за движениями леопарда. Никакой плавности, ни капли внутренней гармонии, зато её взору предстала смертоносная красота грубой первобытной силы. Заяц тоже цыкнул зубом, мгновенно поняв, что никогда не смог бы зарисовать Джайгара: вся его сила, вся стремительность, была словно пламя. Его можно изобразить на холсте, но это лишит огонь жизни. А вечно можно смотреть лишь на никогда не застывающее, подвижное пламя. Так же и сила леопарда была прекрасна в бесконечном каскаде ударов, в плавном движении мускулов под пятнистой шкурой, в пластике тела.
— Я начинаю понимать, как он тебя одолел. Смотри, мой друг уже еле двигает руками.
Тигрица не ответила. Лишь когда Квейн окликнул её в третий раз, она спохватилась и спешно отвела взгляд. Заяц спрятал улыбку, уловив знакомые нотки чувства, не подобающего отшельнику, в морской волне тигриных глаз.
― Не знал, что у тебя тоже есть отменный художественный вкус.
Тигриные усы предостерегающе встопорщились, но длинные уши только веселее вскинулись.
― Какая игра света на мускулах! Они даже побольше, чем у тебя. Думаю, вы бы отменно смотрелись вместе на групповом портрете: гармоничная грация и необузданная мощь.
Глухо зарокотал рык – последнее предупреждение.
― Знаешь, я думаю, это не он победил тебя в Бривирте, это ты ему позволила. Ты ведь была единственным тигром в нашем монастыре, древнего как замшелый булыжник старейшину Рига я не считаю. А тут – впервые в жизни кто-то, кому по силам свалить тебя. Необычное и непривычное всегда будоражит мысли и чувства. Даже в звере, привыкшем к зеркальной глади озера своей души.
Мягкое плавное движение, сопровождающее перенос веса на одну ногу, было бы неуловимо для любого обычного зверя, но не для Квейна – поэтому он вовремя исполнил кульбит, пропустив под собой рассёкшую воздух палку. Приземлившись на руки, он едва успел отскочить дальше, избежав и второго удара – на этот раз нисходящего. В детстве она часто била его именно ногами или палками. Не любила нагибаться.
Начался причудливый танец стремительных взмахов, выпадов и рывков, переходящих один в другой без видимых границ. Непрерывное, очень плавное движение огромной кошки, сплеталось с бесконечными скачками и прыжками проворного зайца, так же не замирающего ни на миг.
Шинчахальс окликнул самозабвенно лупящих мясо леопарда с мышью, чтобы и они не упустили представление.
Стрекоза над кувшинкой дрогнула, сбившись с полёта, ослеплённая блеском утренней росы.
Оттенки парусов над туманной дымкой оказались изорваны ветром в камышах.
Журчание горного ручья безнадёжно заглушено винной песней солнцестояния.
Витраж в паутине сметён цаплей, ловящей лягушку.
Крылья цапли беспомощно затрепетали, когда рассвет отразился в море под закатным небом.
Это была настоящая симфония боя, противостояние двух искусств, а не какая-то кабацкая драка. И в то же время зрители отчётливо осознавали: окажись они на пути лап, палки или когтей – переломы стали бы меньшим из последствий. Это была очень опасная красота.
— Ставлю на тигрицу, — предложил Джайгар.
Она явно тратила гораздо меньше усилий, масса и размеры позволяли ей без особых проблем блокировать атаки противника, в то время как заяц скакал вокруг пёстрым вихрем, вынужденный уклоняться даже от не самых сильных ударов.
Гескац, в свою очередь, видел сейчас в друге отражение своей навязчивой идеи: возможности для маленького зверя на равных противостоять большому. Пусть художник намного легче, но заячьи лапы неутомимы, а тигрица должна бороться с собственной инерцией, постоянно промахиваясь по цели.
— Ставлю на Квейна!
Две измазанные кровью виалкенов ладони скрепили спор.
Слова шакала вклинились в пари:
— Поддерживаю ставку на тигрицу.
Мышь и леопард изумлённо обернулись к пустыннику – губы его вытянулись в хищной ухмылке, пока золотистые глаза пристально следили за поединком.
— Неужели и тебе не чуждо веселье, кеш! — если бы корабли могли смеяться – их хохот походил бы на звуки, издаваемые Джайгаром.
Лакьярская вязь перетекла в келепский орнамент, обманув сонную жабу.
Три шага журавля завершились уколом клюва, пронзившего семицветную палитру.
Горный хрусталь расщепил свет и родил радугу, затмившую лотосы на пруду.
Подхваченные цвета потянулись шлейфом за непослушной кистью, закрыв широкими мазками образ пытающейся поймать муху лягушки.
Журавль выпорхнул из тростника, сорвав осенние листья йевенской чащи, но затерялся в четырёх масках Ламии на маскараде.
Первая и вторая маски утонули в зеркале пруда, но третья обманула своё отражение, и четвёртая была сброшена в самый неподходящий момент.
Аш-Алари оступилась, получив сокрушительный удар лапой в челюсть, и не смогла сохранить равновесие, но будучи массивной тигрицей выстояла, а вот Квейн уклониться в таком положении уже не мог, и палка разлетелась щепками, встретившись с его рёбрами. Только концентрация жизненных потоков в зубчатой и косой мышцах помогла бывшему отшельнику сохранить кости целыми, а вместе с ними и внутренности.
К сожалению для художника, пока он концентрировался на выживании, хранительница скрутила его и ткнула мордой в траву, не поленившись наступить лапой на затылок.
Под живейшее обсуждение зрелища, она отпустила побеждённого зайца, отвесив ему напоследок совершенно детский пендель, что, впрочем, художника ничуть не расстроило – он лишь рассмеялся, как только пришёл в себя:
— Представить себе не мог, насколько счастливым меня сделает набивание твоей задницы.
― И это говорит тот, кого я только что заставила жрать землю.
― Ты же знаешь: что келепец скажет – то на Йевении правдой и слыть будет! Так что я тебя победил.
― Здесь не Йевения.
― Зато там – я победил!
― Я смотрю, тебе мало…
― Просто у тебя была палка! С ней не считается…
И снова заканчивать фразу пришлось уже на бегу.