Отряд с облегчением воспринял команду встать на привал, все давно стоптали ноги, но если наёмники – как всех четверых воспринимал шакал – сейчас праздно отдыхали, сам он взывал ко всей мощи своего остро отточенного разума, до предела концентрируя внимание на плетении узоров арканных чар. Фокусировка в этих залах слабо вибрировала от переполняющей её силы, искажённое пространство всё ещё пронизывали полноводные реки силы, в то время как вне руин приходилось ловить лишь жалкие ручейки, и это стало сильным подспорьем.
В груде камня догорал уже третий факел, а для лампы осталось совсем немного масла. Серебряный карандаш начал чертить сложные узоры по пустым страницам фолианта – это будет помощью чарам. Когда требуется столь сложная и громоздкая формула, хотя бы базовую часть можно оставить для восприятия глазами, чтобы не приходилось целиком всё держать в чертогах мысли.
Рубин в золотой филигранной клети послушно отозвался на ментальное касание, и мнимое изображение начало обретать эфемерную плоть в незримом магическом фоне, активируя чары. Почти сразу перстень отозвался собственным устремлением, словно живое существо, чувствующее чуждый взгляд и ищущее ни то угрозу, ни то добычу.
Пол под шакалом провалился, увлекая в бездну видения, и латунные пластины пришли в движение, перекрывая одни печати другими и смещая узоры созвездий по чуждому небу. Некоторые звери считают звёзды знаком и первоисточником судьбы, и арканист Тармикиляп презирал их за заблуждение… но не мог отрицать – сложные узоры созвездий действительно удобный «язык» для отображения пространных мистических теорий. В древности звери мыслили точно так же, и холодные искры пробежали по позвонкам шакала, когда он осознал: когда его современники ищут среди звёзд неведомые знамения, Ушедшие обладали несоизмеримо большей силой, способной переписывать судьбы целых цивилизаций. И для этих записей им требовался язык…
Из раздумий его вырвал предостерегающий крик, переросший в рык леопарда.
Из пролома выскочила омерзительная искажённая тварь с неестественно длинными конечностями, мех которой тащил за собой полог теней, стелящийся за едва различимыми глазом движениями. Тигрица и заяц мгновенно бросились наёмнику на помощь, но нападение было слишком внезапным – невзирая на доспехи и весь опыт, леопард пал в мгновение ока, и тварь отскочила от пятнистого тела вместе с куском его глотки в пасти.
Заг-тайчи мгновенно зажали вихрящийся комок когтей, клыков и теней в клещи, но едва ли хоть один удар достиг цели – по потолку это порождение Порчи металось так же быстро, как по полу и стенам. Меч и щит Гескаца встретили врага по другую сторону коридора, и уже мышь едва успел избежать смерти, если бы не усиленный арканой голос Шинчахальса – этот выкрик мгновенно убил бы любого зверя, расколов рассудок на тысячу частей, но монстр лишь замедлился на мгновение.
Наконец тигрице удалось достать взмахом когтей сотканную из теней спину, острая как хактвапские кинжалы внутренняя энергия, сконцентрированная на самых их кончиках, погрузилась в вязкую ядовитую тьму – и лишь немного замедлила казавшееся неуязвимым существо. Сразу же, как тварь развернулась, лишь чудом не превратив бок тигрицы в мясные лоскуты, в неё врезался отскочивший от стены заяц, а Гескац уже выбросил острие клинка в спину окружённому врагу.
Квейн ощущал себя частью руин, их величия и агонии, всё восприятие сосредоточив на пульсирующих древностью образах колоннад, залов и галерей, некогда полных жизнью и работой мысли, а теперь напитанных тьмой и смертью. Эхо его воли отражалось от растрескавшихся замшелых стен и возвращалось ненавистью самих камней к Порче и её порождениям. Эту ненависть художник и собрал в себе, чтобы вместе с истово клекочущими над прудом журавлями раскрасить мир оттенками избавления.
Чудовище двигалось быстро и непредсказуемо, но вынуждено было отбиваться сразу от троих врагов, когда его сознание находилось под неустанным натиском арканы. Поднырнув под очередной взмах теневых когтей и отпрыгнув от клацнувших у виска челюстей, Квейн обрушил нисходящий удар из мгновенного сальто, широким мазком рассёк черноту проклятия прямым солнечным лучом… и к своему изумлению понял, что лишь дым стоял на пути удара.
― Сзади! ― рявкнул шакал, но было поздно.
И тигрица, и мышь на мгновение так же растерялись, встретив взгляды друг друга сквозь рассеивающийся угольный дым, а силуэт монстра возник тем временем за плечами зайца.
С сотрясающим стены рыком Аш-Алари выбросила когтистую лапу в морду чудовища, вложив в удар всю внутреннюю энергию, какая ещё оставалась – и это сработало. Силуэт стал менее размытым, обрёл различимые черты и стал более похож на нечто из плоти, и когда лакьярский меч с шелестом вошёл в грудь твари, тигрица дёрнула вытянутую искажённую голову отродья на себя, ещё глубже насаживая его на лезвие и едва не вырвав оружие из рук маленького союзника.
У их ног, подёргиваясь в предсмертной конвульсии, лежало ужасающее исковерканное Порчей нечто, теперь совершенно неузнаваемое в исходной видовой принадлежности. Покрытое проплешинами на половину тела, очень жилистое и костлявое, существо даже умирая пыталось выбросить непослушную руку в сторону своих убийц, а тлеющие сиреневые угли в чёрных дымчатых глазах пылали ненавистью ко всему живому.
Когда Гескац подбежал к растерзанному другу, Квейн попытался утешить его ужас, но смог только выплюнуть густую пенящуюся кровь. Его спина превратилась в окровавленные лохмотья, и под содранной шкурой можно было разглядеть как болезненно вздымаются рваные лёгкие меж рёбер, заставляя плоть мучительно пульсировать.
Аш-Алари тоже рухнула на колени и сразу же аккуратно ударила пальцами в чакры воспитанника, заглушая боль и замедляя кровоток.
― Потерпи, это только выглядит страшно, сейчас…
Подавленный и всё ещё чувствующий кипящую после боя кровь в венах, Гескац резко обернулся к Шинчахальсу.
― Что это было?! ― острие сверкнуло яростью, нацеленное на острую вытянутую морду.
Ответом стал лишь холодный сосредоточенный взгляд золотистых колец вокруг медленно расширяющихся зрачков – они всегда пугающе сужались, когда арканист взывал к своим сильнейшим чарам.
― Это место проклято! Здесь нечего делать живым! Ты! Это ты полез сюда, обрекая и себя, и нас, и ещё Ушедшие знают кого на погибель! И ты даже не потрудился рассказать, что за дрянь ты ищешь здесь!
― Возьми себя в руки, мышь.
― Ну уж нет! Я снова едва не потерял друга из-за чьего-то чужого безумия! Синдикаты – не более чем безмозглые разбойники, они – массовое зло, из-за которого страдают звери по всему Алагосу… но ты… Ты – воплощение зла куда большего, Шинчахальс. Ты – продолжение Порчи в обличье зверя! Твоя аркана – это творение Синорина, того, кто обожал Порчу и множил её! И ты упорно идёшь тем же путём, забирая жизни ради амбиций, власти и богатства.
― Ты закончил?
― С меня хватит! Мы уходим прямо сейчас, как только мой друг сможет встать на ноги. Ему нужно исцеление! А ты… Ты можешь оставаться и, раз тебе так нужны эти проклятые камни, ― мышь яростно рассёк мечом очередную едва различимую надпись, сохранившуюся на фрагменте стены, ― то умри за них сам, а не прячься за спины невинных!
Выпустив пар, он вернулся к зайцу, уже не созерцающему краски мира вокруг, но окутанный слепой надеждой друзей из прошлого и настоящего.
Шакал же обернулся на лежащее в нескольких шагах тело мёртвого наёмника, покосился на хранительницу Бривирта, которая теперь полностью выйдет из-под контроля его интересов, и сунул руку в потайной карман изгвазданного походного халата, нащупав перстень.
Мышь прав.
Все, присутствующие здесь, подвергают себя риску кратно большему, чем наивные мореходы, отправившиеся из хактвапских гаваней к Рохорру в месяц голода. Никто, кроме самого Шинчахальса, не имеет здесь личных интересов, способных этот риск оправдать и окупить.
Пустыня быстро иссушает чувство сострадания своих детей, приучая к постоянному виду голода, борьбы за выживание и неравенству, где горстка обитателей дворцов Оазисов владеют богатством, жизнью, судьбами и свободой всего Хактвапа. И арканист не испытывал сострадания к павшим – не вспомнил бы их имён спустя годы, не пролил бы слёз.
Но он ощущал ответственность.
Это его экспедиция, его интерес и его ставка на собственное будущее. Смерть наёмников означает ровно одно: автор плана не справился с претворением собственной идеи в жизнь. Зверь, чей разум воплощает в реальности иллюзорные образы, сплетённые из незримой силы ума и крохотных пылинок деревней магии, потерпел крах в направлении куда более материальных помощников.
Скорее всего мышь, в истерике, нападёт на виновника гибели друга и придётся его убить. Тигрица попытается не допустить этого, а вот её уничтожить намного сложнее. Но даже если нет – вдвоём или поодиночке отсюда не выбраться живыми. И, как итог, руины заберут всех пятерых.
И нет способа всё исправить… кроме языка созвездий.
Есть немного времени, пока двое временных союзников обрабатывают раны третьего, ещё не осознавшие бессмысленность этого действия и ослеплённые личной привязанностью – сейчас сосредоточиться будет проще, чем когда они обратят на шакала внимание.
Тэстир до сих пор считается покровителем мудрецов и гадателей в Иерархии, волки ставят статуи Ушедшего со свитком – в виде своего собрата, разумеется – и под их сенью старательно рассчитывают будущее тех жалких осколков под их контролем, что всё ещё живут по пыльным страницам кодекса гворзудиамо. Великий прорицатель был бы разочарован в своих потомках. Во всём мире он забыт якобы как не предсказавший собственную погибель и победу Порчи, но на самом деле никто не знает, что в точности стало с Ушедшими, куда и как они «ушли». Все эти легенды и мифы пусть остаются уделом сказителей, развлекающих толпы в амфитеатрах, а мастеру арканы нужно истинное знание.
В одной ладони Шинчахальс зажал перстень, а пальцы второй легли на тонкую филигрань фокусировки. Время от детских игр перейти к истинной сути арканы, берущей начало в смерти магии Ушедших.
На этот раз целью стало сознание самого творца, но плетение обратилось не кувалдой молотобойца, а линзой ювелира, позволяющей смертному разуму проникнуть под завесу древней тайны.