На заре с моря пришёл туман, белой пеленой затянув улицы и аллеи. Он скрадывал звуки, оставлял росу на стенах и дорогах, струился неслышно по улицам, убеждая жителей Врат Мизоредона не спешить с пробуждением. Корабли не поднимут в туман паруса, не подойдут к причалам, чтобы бросить якорь, значит грузчики не наполнят телеги товарами, а торговцы не откроют прилавки при первых проблесках зари.
Квейн и без того любил поваляться подольше, а теперь ощущал своё полное право на это. Заяц потянулся в кровати и услышал грохот – он и забыл, что ночью оставил в ногах кадку с кистями. Обычно он спускал её на ночь на пол, но сейчас там лежало сукно для холстов. Кое-что можно выстирать и снова пустить на эскизы, что-то перешить в мешки и продать, а что-то придётся просто выкинуть. Он уже четвёртый день не мог заняться этим делом.
Художник ничуть не жалел о скудности пространства в своём крохотном домике – гораздо важнее чудеснейший вид на гавань из окна, склон к которой устлан пёстрым ковром луговых цветов. Вдохновение само приходило дыханием Акоты в свежем утреннем бризе. Стоило лишь завернуть в лепёшку овощи и орехи, да наполнить килику поской. Перед глазами сразу вставали чудесные образы, а руки тянулись нащупать под боком кисть. Вместе с туманом, отступали сонливость и обрывки дурных снов.
Раздался стук в дверь, и Квейн тяжко вздохнул. С холма-то туман ушёл, но город всё ещё им затоплен. Кому пришло в голову бродить в этом молоке в такую рань? Быстро перебрав в уме всех троих своих заказчиков, он заодно составил трогательные, проникновенные речи, почему их картины всё ещё не готовы, и не будут ещё дней пять, а лучше десять, и только затем отвернулся от окна. Ранний гость был очень настойчив и колотил в дверь так, словно хотел её выломать. Ладно, не десять дней, может быть, три? Хотя бы ещё парочку! Судя по характеру звука, стучал кто-то небольшой. Значит, точно не тот шакал Ктерах, уже хорошо. Энииста? Нет, это очень скромная белочка, и уж точно она не стала бы изображать из себя назойливого дятла. Оставался Горакесто, очень вспыльчивый заяц. Да, это было бы в его манере. Самый тяжкий клиент, вечно ему всё не так, цену норовит сбить… Похоже, утро выдастся не самым приятным.
За всеми размышлениями Квейн продрался через залежи своего творческого беспорядка и отпер дверь – к его изумлению на пороге стоял окровавленный мышь, кое-как перемотанный обрывками собственной рубахи.
― Гескац?..
Ничего не говоря, мышь ввалился внутрь домика, и тут же сполз по стене, оставляя грязный красновато-бурый след.
― Гескац! Как это произошло? Что… О Акота! Что ты делал этой ночью?!
Заяц суетливо метался по комнатушке длинными прыжками, пытаясь разыскать только что оставленную килику, свежие тряпки, воду и поску для друга.
― Не умирай, пожалуйста, прямо сейчас. Я должен нормально тебя перевязать. Нам нужен храмовник! Почему ты пришёл ко мне, а не к служителям Скиппы? Да ты же еле дышишь…
Заяц практически силой влил в мышь разбавленное вино, и только это хоть немного привело Гескаца в чувства.
― Мур… Его… убили.
― Грёзы Спелираты! Кто?! Как? Почему?.. ― Квейн теперь старательно разматывал неуклюжие повязки друга, внимательно осматривая и прощупывая раны. Кое-что он в этом понимал не хуже храмовников, а может иногда и лучше.
― Альмандиновые Корсары… Мур… они обвинили его… в краже какой-то Спелиратой проклятой шляпы… были в ярости… Оказалось, шляпу украл вообще другой куница! Чужак. Все они там, на площади, были чужаки… Мур… Мура убили по ошибке… Квейн! Я не смог его защитить!
Последние слова мышь выкрикнул, и заяц даже отпрянул, перепугавшись, не откроются ли раны ещё сильнее от такого резкого оживления друга.
― Тихо-тихо, тебе сейчас нужно сидеть тихонько, не шевелиться много… вроде ничего серьёзного… ох ну и потерял же ты кровушки.
― Я… не могу сидеть… Я должен отомстить!
Теперь заяц резко замер и поднялся, уперев руки в бока, ничуть не переживая, что и свой хитон измазал кровью. Он сердито посмотрел на друга сверху-вниз:
― Что я слышу, старый мой друг? Неужели это гнев говорит в тебе чужими словами? Не тот Гескац сидит на моём полу, зажимая раны, что когда-то наставлял всех добрых зверей на путь справедливости. О нет, это совершенно другой Гескац… Кажется, вражеский клинок задел не твоё тело, но твою честь.
Порыв маленького храбреца утих так же быстро, как и начался, и истощённый организм окончательно утратил силы. Мышь безвольно обмяк у стены, уронив мордочку на грудь.
― Квейн, я… Я не могу так. Мур… ты ведь знаешь, он был хорошим зверем.
― Ну, у меня он не крал, поэтому пожалуй соглашусь.
― Он умер у меня на руках… Корсары… они обычно не так агрессивны, я не знаю, что на них нашло. И не хочу знать… но я просто не могу оставить всё как есть. Только так я исцелю свою честь – и его честь.
― Ладно-ладно, не шевелись только. Ты сможешь ещё разок подумать над своей глупостью. Когда из тебя хотя бы перестанет течь кровь, ― заяц вернулся к перевязыванию друга. ― Ну правда, почему ты сейчас здесь, у меня, а не у храмовников? Тебе нужно занять золота, чтобы хватило на исцеление? Я сам сейчас на мели, но если нужно…
― Нет. Мне нужно не золото, друг… Мне нужен твой учитель.
Пальцы Квейна дрогнули, и мышь пискнул от укола ноющей боли.
― Я… не ослышался?
Гескац поднял на него тяжёлый взгляд:
― Сначала я найду ту куницу. И вызову его на суд поединком. А потом… Потом мне нужен Штормоход. Его звери преступили все законы чести и морали, и я – единственный в городе, кому хватит духа сказать ему об этом.
― Забери Спелирата его безумие! ― всплеснул руками заяц, и его уши гневно взметнулись к потолку. ― Ты понимаешь, что теперь я тебя из дома не выпущу? Ещё никогда в твоей голове не рождалось идеи более самоубийственной, чем эта. Нет, нет и ещё раз нет.
― Послушай же! Я… я просто ищу справедливости. Я буду не я, если отвернусь и закрою на прошлый день глаза. Нельзя говорить о чести, не имея её в своём сердце. Так вот я потеряю свою честь, если сейчас промолчу.
― М-м-м… а ты можешь как-то ещё сохранить эту честь? Не расставаясь с жизнью, желательно. Послушай, у тебя матушка есть, сёстры… У Тилекасты, кажется, и жених уже на подходе?
― Я не смог защитить друга. Как я могу теперь думать, что мне достанет сил защитить их? Я должен стать сильнее духом и телом… именно поэтому я прошу тебя, Квейн: отведи меня к ней.
Заяц запрокинул голову к потолку, провёл по макушке и затылку руками, приглаживая уши будто гриву, и испустил протяжный вздох отчаяния.
С того дня, как он поселился в Тиканипе, он даже не вспоминал о прошлом. О горном монастыре, оставшимся в памяти неясным калейдоскопом образов в тени старого как мир учения о гармонии зверя и мира. О названных братьях и сёстрах, с которыми он разделял устремления ума, но никогда – устремления сердца. О Аш-Алари, тигрице, что могла бы заменить зайчонку мать или хотя бы старшую сестру, но большую часть времени учила его усмирять прыгучие как сам заяц эмоции, отчего мальчишка питал к ней искреннюю ненависть. А когда он ушёл в низины Новой Келепии, смог доказать самому себе то, что всегда мечтал сказать ей в морду: гармония в сердце достигается не медитациями. По-настоящему ощутить себя в равновесии с миром Квейн смог лишь взяв в руки краски и кисть. И теперь ему бы хотелось, чтобы призраки прошлого оставались бесплотным туманом, лишь изредка наползающим со стороны моря воспоминаний, и бесследно истаивающим под лучами жаркого солнца.
Он опустил взгляд на маленького даже по заячьим меркам мышиного рыцаря, в глазах которого за пеленой усталости сверкали мрачная решимость, надежда и гнев. Так много эмоций, отдаляющих израненного героя от гармонии с миром и с самим собой. Зато способного этот мир изменить – и это тоже отличало Квейна от братьев и сестёр по монастырю. В отличие от них, он верил в идеалы Гескаца и мечтал однажды увидеть, как кто-то воплотит их в жизнь.
— Бривирт – это очень далёкая и всеми забытая деревенька на хребте Волнорезов, а монастырь – ещё в дне пути вверх по склонам. Это непростая прогулка, мой друг, а ты не в силах сейчас дойти и до другого края Тиканипа. Что говорить о горном восхождении?
— Мне просто нужно исцеление. И я отправлюсь в путь.
— Мы отправимся. Не думаешь же ты, что я сейчас тебя одного отпущу?
— Я не могу и мечтать о лучшем друге.
— Только позволь задать тебе вопрос. А чего именно ты хочешь добиться от Аш-Алари? Допустим, найти настоящего вора будет не так уж сложно, спрашивать правда надо не горного отшельника, а кого-то из синдикатов, но пока это опустим. Ты ведь собираешься публично бросить вызов Штормоходу! Даже если бы каким-то чудом ты мог бы достичь совершенного контроля над телом и чувствами… синдикат – это десятки зверей. Не бывает непобедимых воинов, способных сражаться с целой армией.
— Я и не думаю сражаться с целой армией! Я лишь хочу быть услышанным. И не только Штормоходом, а всем Тиканипом! Сразу, как доберусь до мерзавца, подставившего Мура.
— А при чём тут Аш-Алари?
— Мне нужна помощь, я… не справлюсь в одиночку. Но я не могу рассчитывать на помощь никого из города. Ведь здесь всё принадлежит синдикатам. И все.
— Ах… так ты хочешь, чтобы моя наставница стала твоим боевым товарищем? Ничего не выйдет, она…
— Нет! Нет, конечно нет. Я знаю, что монахи заг-тайчи не вмешиваются в мирские дела. Но она могла бы помочь мне стать сильнее! К тому же… может быть, в горах я найду зверей, не привыкших жить на цепи у синдикатов?
— Наёмников?
— Ни в коем случае. Я не посмею доказывать свою правоту силой, ведь это будет означать, что я стал тем, с чем боролся – воплощением права сильного. Нет, мне нужна сила слова.