Утренний порывистый ветер гнал с суши в беспокойное море поток жары, переполнившей материк и теперь стекавшей в прохладную воду. Кроны кипарисов, пиний, диких олив и апельсинов возмущённо шуршали прихоти воздуха, но в его пока ещё игривом голосе уже начинал слышаться зловещий рёв Тифигдоса. Собиралась буря.
Дувлан резво скакал впереди телеги, длинное гибкое тело будто бы ныряло над дорогой на пружинистых лапах, и Квейн никак не мог привыкнуть к этому причудливому движению. Тупомордая полосатая голова, напоминающая боёк плотницкого молотка, очень плохо слушалась поводьев. К счастью, скакун оказался достаточно выдрессирован, чтобы и без помощи возницы держаться дороги.
― И кому только пришло в голову запрягать в телегу дувланов? Это же ездовое животное, не тягловое… ― ворчал заяц, пока его уши раскачивались во все стороны в противоход утлой телеге. ― Почему у них нет ни одного лишнего гебежо?
― Телега идёт плавно, ― отметил Гескац, сидящий спиной к покатому борту, баюкающий на коленях меч в ножнах и жующий финик. ― Всё лучше, чем стаптывать лапы. Глядишь, у меня так раны сами собой заживут до горных отрогов.
― Заживут они… Нет уж, сначала храмовник, потом – восхождение. И никак иначе!
Мышь не стал спорить, попытка утренней разминки отозвалась болью под свежими повязками, и пришлось на всякий случай всё перематывать. К счастью, раны не открылись. Помощь от храмовника заменит месяц восстановления обычным отлёживанием.
― Тот выдра у стойки – что он от тебя хотел? ― порыв ветра подхватил и унёс мышиный голос, и пришлось повторить вопрос.
― Это был ночной налётчик. Лиса кто-то убил. Он думал, это мы.
― Что?! Почему ты сразу не сказал?
― Зачем? Лис не был ни благородным зверем, ни добрым. Может, судьба была слишком строга к нему, но мы не Ушедшие, чтобы править ею.
― Мы могли затащить его в трактир! Хотя бы предупредить кого-то…
― Я мог убить его сам, мой друг. Я пощадил разбойника, кто-то другой – нет. Мир полон как добрыми зверями, так и злыми, таков баланс вещей. Так было до Войны Ушедших, и будет тысячи лет после.
― И всё равно мне это не нравится. Чувствую, будто я тоже виновен в его смерти.
― Знаю, мой друг… и поэтому я не сказал тебе сразу. Тогда ты взвалил бы вину на себя, а теперь будешь сердиться на меня, ― заяц обернулся и подмигнул мыши, ― на себя-то злиться уже поздно, а?
Гескац со вздохом отмахнулся и приподнялся, оглядывая дорогу. Слабо стрельнуло в рёбрах. Впереди, над посеревшим от тени туч горизонтом крон и лугов, уже различался тёмный силуэт гор, теряющийся слева пологими холмами и уползающий к самым облакам скалистыми пиками справа.
― Странно, так мало народу… Сколько мы уже едем, а никого не встретили.
― Ну почему никого? Утром проезжали виноградники, там работали весьма милые зайчихи.
― Дорога хорошо утрамбована, но пока нам навстречу не попалось никаких путников!
― В такой ветер и немудрено. Скверная погода.
Оказалось, Ламия услышала маленького рыцаря, и со всем присущим ей извращённым чувством юмора подбросила на путь долгожданную встречу.
Квейн натянул поводья и привстал на козлах, всматриваясь в бегущие по высокой траве волны, гонимые буйным ветром. Следом поднялся и Гескац, сразу же поняв, что так насторожило друга. У дороги валялась рассыпанная корзина инжира, и в заросли полыни тянулся кровавый след. Рукоять меча сама легла в ладонь.
― Разбойники?
― Скорее хищники.
― Вдруг… вдруг тот зверь ещё жив?
― Тебе мало ран, друг мой? ― заяц подстегнул дувлана, и тот охотно продолжил путь.
Скакун вскинулся и зафырчал спустя пол лиги, будто наступивший на ежа. Не успели пассажиры выругаться, как из зарослей разнотравья высотой Квейну по макушку метнулись несколько силуэтов. Массивные обтекаемые тела на тонких птичьих лапах, длинные хвосты с пёстрым веером перьев, треугольные морды с ороговевшим полуклювом и острыми гарпунами зубов за ним, крохотные крылья на коротких передних лапах, увенчанных тем не менее огромными серповидными когтями, и изумрудное оперение с красными вкраплениями. Нимакрисы, целая стая.
Заяц прижал уши к затылку, подобравшись на козлах, но не решился ни спрыгнуть на защиту дувлана, ни встать возле Гескаца, чтобы своим движением не привлечь только больше хищников. Он откровенно растерялся, хотя и ждал этих тварей с тех самых пор, как заметил кровь на дороге. Мышь же ничуть не колебался – с обнажённым мечом он соскочил с повозки, поморщился, и побежал защищать скакуна от стремительных проворных существ на две головы его выше.
Тут уже думать было некогда, и Квейн скакнул следом, метя в спину ближайшего нимакриса.
Короткий меч со свистом рассёк воздух, отпугнув одного хищника, но второй уже подскочил, зловеще распахнув пасть и куцые крылышки. Гескац едва успел отпрянуть, избегая мощных птичьих лап с огромными когтями. Никакие боевые стойки не сработают против столь агрессивных и бестолковых созданий: боли они не боятся и бросаются на любую добычу мельче себя, поэтому невысокий мышь, взмахами клинка лишь царапающий животных, очень быстро уткнулся спиной в борт телеги. Дальше отступать некуда. К счастью, силы у него в руках было куда больше, чем у нормальной мыши, и клинок хлестал двух наседающих хищников по мордам, крыльям и груди с бешеным темпом. Отработанные выученные замахи и уколы быстро сменились на беспорядочное выбрасывание лезвия в сторону наскакивающих клубков когтей, клыков и ярости – во все стороны полетели окровавленные перья.
Тяжелее пришлось зайцу: он не мог выставить между собой и зубастой пастью длинную железку, его оружием были лапы, кулаки и невероятное проворство. Отлично работающие против зверей, но не животных! Заяц сорвал жердину с борта телеги – даже дубина против пасти была куда лучше голых лап. По скорости движения пернатые твари едва ли ему уступали, и оставалось полагаться на реакцию. Шум ветра обратился застывшим саваном, трава вокруг стихла и замерла в ожидании исхода боя, и сквозь тело Квейна устремилась энергия начинающейся бури. Нырок в сторону от укуса, удар в гортань, скачок через спину ещё одного нимакриса, чтобы тот не набросился на мышь с неудобной стороны, снова встречный удар по первой твари, яростно щёлкающей клювом и клыками даже с повреждённым горлом.
Мимолётное сражение досуха выжало силы из обоих зверей, когда хищники всё же додумались сбежать обратно в траву, но, к сожалению, этот краткий миг не пережил дувлан. Несчастный скакун с разодранной шеей обречённо стонал, выдавая дребезжащий трубный звук.
― Ты в порядке? ― крикнул Квейн и, не дожидаясь ответа, подскочил обратно к другу – как раз вовремя.
Пробормотав что-то невразумительное, мышь выронил меч и обмяк, подхваченный товарищем. На руке остался страшный кровавый след от укуса, но куда больше опасений вызывало быстро расползающееся алое пятно на нагрудной перевязи.
Привалившись спиной к колесу телеги, мышь болезненно пискнул и поднял взгляд на зайца, бессильно сжимающего кулаки. Оба понимали: оставшуюся часть пути Квейну придётся тащить Гескаца на закорках, вверх по медленно поднимающейся к горам дороге, и наперегонки с бурей…
Сильный порывистый ветер постепенно перерос в шквал, лишь теперь стало ясно, насколько проницательным оказалось предложение Метитки идти сушей. Что сейчас творится на море не хотелось даже думать. Гескац снова потерял сознание после одного из привалов, и с каждым разом Квейну всё тяжелее давалось решение встать и продолжить путь: мощные заячьи лапы и отменная выносливость воспитанника монахов-отшельников сделали возможным сам поход, но усталости не убавляли. Постепенно всё меньшее значение играла сила тела, и всё большее – сила воли.
Россыпь белых домиков под ярко-красными черепицами, разбросанных по холму над бескрайними виноградниками, стала благословенным даром Малитики. Здесь получилось раздобыть лёгкую двухколёсную тачку, на которой теперь лежал под цветастым лоскутным покрывалом мышь. К сожалению, обменивать тележку пришлось на неприятную новость – один из местных зайцев расспрашивал, не встретилась ли путешественникам по дороге юная зайчиха в красно-жёлтом платье, младшая из дочерей винодела. Квейн счёл справедливым сказать всё как есть и описал корзину, валявшуюся возле кровавого следа – может быть, от тела ещё что-то осталось на захоронение.
― Тифигдосовы твари, ― выругался грузный винодел Ровико, чья мрачная морда резко контрастировала с пёстрым одеянием в разноцветный ромб, с буфами на рукавах и непомерно свободными кюлотами. ― Второй раз уже эта стая приходит!
― Почему её до сих пор не истребили? ― художник вернул дочке хозяина опустевшую амфору и утёр губы тыльной стороной ладони. Вино стало хоть каким-то подспорьем.
― Да гоняли их! Рубиноколы наши, чтоб им… отследили нимакрисов до самого Кавакоста, а там…
― А там уже территория Янтарных Ос, ― за мужа завершила немного пухлая зайчиха, кутающаяся в пёструю шаль с бахромой в дверях домика-мазанки под яркой черепицей. ― Крепко они подрались.
Хозяин винокурни сплюнул на траву:
― Ведь общая ж напасть, нет бы вместе охоту закончить! Троих наших покалечили… старший мой, вот, руку теперь лечит, копьём кость перебило…
Увидев тёмное пламя гнева в глазах собеседника, Квейн не стал рассказывать, что тащит друга к храмовнице. Целительские чары стоят очень дорого для простого обывателя, и если местные узнают, что у путника есть при себе столько золота – быть беде. Настало время прощаться, пока расставание всё ещё может быть тёплым.
Шаг за шагом, лига за лигой, длинноухая фигурка упорно брела через перелески и луга, волоча за собой поскрипывающую тачку. Дорога закладывала всё более резкие петли по мере того, как поднималась вверх по склону, постепенно превращаясь в серпантин. Волнорезами называли огромный горный хребет, разделяющий Новую Келепию на юге и Ветроволнье на севере – у самого Древесного Моря горы напоминали скорее холмы-переростки, лишь изредка просвечивающие скалистыми рёбрами под шкурой густых зарослей кустарников и оливковых рощ, а у самого западного края над удобной гаванью вырос городок Дренн. Неприступная крепость эпохи Войны Ушедших никогда не давалась никому из правителей равнин – в основном потому что никому, кроме мореходов, не была нужна. Одному синдикату это место не взять, а несколько не продержатся в союзе достаточно долго.
Древняя цитадель мрачной грудой замшелого камня нависала над тесно набитыми вдоль естественных террас домиками как злобная, начавшая терять перья от старости, самка фороракоса над птенцами. Ветер выл в бессилии, яростно набрасываясь на каменные стены, но никак не мог сбросить их в море, и отыгрывался на кораблях в самом низу, где утёсы неровным фьордом сползали в бушующие волны. На глазах у Квейна один кораблик, с такого расстояния словно игрушечный, не успел доплыть до коренастого маяка всего ничего, когда мощный вал подхватил его и с ненавистью к матросам обрушил на тёмно-серые рифы, расколов округлый борт. Жестокая участь для новичков, романтичных юношей и девушек, соблазнившихся зовом морских приключений. Опытный капитан, хорошо знающий западные побережья Мизоредона, чувствует, когда нужно держаться ближе к берегу, а когда – наоборот отходить подальше в море, улавливая баланс между опасностью волн и опасностью суши. А ещё ни один из опытных капитанов, чьи паруса сейчас белели в безопасной гавани, не отправит ни обнион, ни даже шлюпку на помощь потерпевшим крушение зверям. В живых останутся лишь выдры, и то не все.