В тот далёкий день закатные лучи сверкали рыжими бликами среди бессчётных флюгеров Тиканипа, окрашивали копившее весь день тепло море в цвета огня, стекали рыжиной по черепице и проливались длинными полосками на узкие вечерние улочки, полные клумб, кабаков, пёстрых лент празднества Тисик и толп гуляющих зверей, до утра выбросивших из головы все заботы и невзгоды. Веселье звучало в песнях и звучащих повсюду мелодиях, плясало в огнях факелов и фонарей, звенело над выставленными для пирушки столами, полными фруктов, вин и выпечки.
Почти весь город веселился.
Почти.
Маленькая худощавая белочка сидела на крыше, привалившись спиной к чумазой печной трубе. Это была крыша пекарни мыши Вебрица, здесь всегда маняще пахло свежими булочками и теми странными длинными хрустящими узкими батонами, которые принято печь в Тасбале. Ей нравилась эта крыша, она казалась уютнее всех остальных.
Родители всегда учили свою единственную дочку, росшую в окружении кучи братьев, быть честным и послушным зверем – честность и послушность позволяют избегать проблем, отсеивать их из своей жизни и наслаждаться только хорошими её сторонами, как сегодняшний день. Но празднество не казалось Кинце таким уж хорошим или приятным. Это не её празднество, а ответа на вопрос что же – её, никак не находилось. Вокруг так много правил и порядков, как следовать им всем, оставаясь одновременно и честной, и послушной? Как и многие другие зверята Тиканипа, она училась в гимнасии – в чудесном мраморном сооружении с длинной колоннадой и кучей статуй, пусть и местами обколотых, разных мифических существ. Окружённая зайчатами, лисятами, куничками, шакалятами, мышатами и другими бельчатами, а в другом гимнасии на южном конце города, поговаривали, даже волчонок есть. Были ли все эти зверята послушны или честны? Да ни в жисть, как говорила бабушка Оста, хотя белочка и не очень понимала, что такое «жисть», ей нравилось, как это звучит. Были ли они счастливы? Она не знала ответа. Все взрослые отвечали по-разному даже на вопрос «что такое счастье?», что уж говорить о том, есть ли это счастье хоть у кого-то. Правила наполняли жизнь каждого зверя, но почему-то у каждого они свои…
Мыши обожали правила математики, геометрии и механики – по крайней мере, те трое мышат, что учились с Кинцей. Мыши жили в городке и часто занимались часовыми механизмами, замками, архитектурой, конструировали причудливые штуковины, чтобы строить дома, жили всегда тесными семейками и всё время что-то пищали по-мышиному. Их было сложно понять, а единственное правило, полезное в отношении мышей для не-мыши – не трогай мышей, и они не заметят твоего существования.
Куницы же вовсе не признавали правил и рамок – они спорили с менторами, прогуливали уроки, жульничали и списывали, шкодили и пакостничали. Взрослые куницы, кажется, занимались тем же самым. Очень редко когда длинную «шерстяную ленточку» с треугольной мордашкой, глазками-бусинками и носом-пуговкой можно обнаружить в роли плотника, садовника, гончара или ещё кого-то такого, у куниц не было известных мастеров или знаменитых творцов, но в то же время эти вёрткие юркие создания встречались просто повсюду, занимались всем и сразу, откуда-то умели то, что не умеют другие и знали то, что остальным неизвестно. Как вообще с ними общаться? Каким правилам они следуют? А быть с ними послушной казалось и вовсе страшно.
Зайцы кардинально отличались и от первых, и от вторых. Длинные уши встречались повсюду, по ощущениям, Новая Келепия создавалась специально для зайцев – для них существовали амфитеатры, для них придумали хоровое пение, вечера поэзии, целую кучу музыкальных инструментов, художественные галереи, выставки скульптур, виноделие, конкурсы танцев и всё остальное шумное и яркое. То есть, всё то, из чего состоял Тиканип и что бросалось в глаза для любого чужеземца в первую очередь. Были ли зайцы честными? Очень, правда иногда излишне воодушевлёнными в своей честности. Но были ли они послушны? О нет! Нет зверя более порывистого, романтичного и неусидчивого, чем заяц! Они больше всех шумят на собраниях, спорят обо всём и сразу в тавернах, рассказывают истории о далёких краях и сами рвутся в путешествия, будто их гонят, даже если на самом деле их просят остаться.
Шакалы всегда казались странными. Их мало, их невидно и неслышно, но всё же они есть везде. Сидят в арматорских конторах, командуют рабочими в порту, владеют лавками и мастерскими, причём даже в них не находясь – последнего белочка совсем не понимала. Вот мышь Вербиц владеет пекарней и сам же печёт булки, всё просто и понятно, а его жена и мышата ему помогают. Но как работают шакалы оставалось для беличьего ума загадкой. А шакалята в гимнасии всегда были очень тихими и скрытными, вроде бы в непослушности их нельзя упрекнуть, но как можно звать честным кого-то настолько отстранённого? Что самое удивительное, им, кажется, комфортно жить без друзей, чего Кинца не могла сказать о самой себе.
А ещё есть лисы. Иногда игривые, иногда лукавые, иногда миленькие, иногда пугающие. Лисята были главной проблемой для менторов наряду с куничками, но если с последними всё понятно, где проступок, а где порядочность, то лисы всегда были паиньками на виду и почти никогда не попадались на горячем. Это хуже всего! Веселились вместе с остальными шкодами, но попадало всегда всем кроме них! Взрослые же лисы могли поспорить с зайцами за первенство в разнообразных искусствах, однако при этом ещё владели разными ювелирными мастерскими, ателье, торговали тем, что существует обычно в единичных экземплярах или исполняется только на заказ… то есть тем, что дорого стоит. И потому лисы всегда одевались в лучшие костюмы, пировали на широкую лапу и казались самыми успешными. В них не было ни капли честности или послушания, зато именно они казались лучше, эффектнее, обаятельнее и интереснее всех.
Кто из них прав? Чьи именно правила честности нужно соблюдать, ведь все они различаются.
И… где здесь место у белок? Белки есть везде, рыжие уши с кисточками и пушистые хвосты встречаются повсеместно, но… что отличает белок? Неприметность существования? Их умение быть в компании любых других зверей? Но что же в них собственного, личного?
Кинце это не нравилось. У неё есть брат, играющий на лире, брат, умеющий очень вкусно готовить дары моря, брат, всё время влипающий в неприятности, брат, учащийся лучше всех в классе, брат, работающий в порту и брат, управляющий винокурней. И все они были слишком разными, чтобы проводить время с единственной сестрой.
Белочка разжала кулачок и в последних лучах заходящего солнца сверкнула большая чёрная жемчужина. Единственная чёрная бусинка среди сотен и тысяч белых, одновременно и точно такая же, как остальные, рождённая в какой-нибудь устрице или мидии, коих полным-полно на побережье и по всем Путеводным Архипелагам, и в то же время уникальная, встречающаяся в жизни далеко не каждого зверя, сколько бы он ни нашёл жемчужин. И она просто валялась на берегу, у всех под лапами, пока её не подобрала одна девочка.
— Привет! Чё не веселишься со всеми?
Внезапно раздавшийся за спиной беззаботно-весёлый голос заставил белочку вздрогнуть, а чёрный блестящий шарик зазвенел по черепице, высоко подпрыгивая и вот-вот угрожая кануть в сумерки, исчезнув навсегда.
С замершим сердцем и застывшими на глазах слезами Кинца взмахнула лапками, схватив лишь воздух, и отчаянный писк встал комом в горле, когда жемчужина подлетела, отскочив от крыши в последний раз, зависнув над чернотой переулка… и тут рыжая молния промелькнула на этом месте и ухнула вниз.
Когда же белочка, суматошно перебирая вразнобой лапками, подползла к краю, её взору предстала болтающаяся на одной руке ещё одна белка. Реека – кажется, она тоже училась в том же гимнасии, но они почти не пересекались. На её симпатичной мордашке с большими голубыми глазами красовалась улыбка до ушей.
Оттолкнувшись нижними лапами от стены, Реека вытолкнула себя обратно на крышу, вытянула вторую руку к Кинце и разжала кулачок. На ладони лежала чёрная жемчужина.
Кинца протянула было руку, но увидела, как дрожат пальцы и побоялась прикасаться к своему талисману, опасаясь снова его уронить. Ей потребовалось время, чтобы унять дрожь и волнение, а Реека тем временем уселась рядом и держала чёрный шарик, пока он наконец не вернулся к хозяйке.
— Спасибо…
— Та, не за что! Это же я тебя напугала… прости, кстати, я нечаянно.
Хотя обе девочки были белками, они обладали совершенно разным темпераментом и даже их голоса звучали совершенно по-разному. Тихая, задумчивая и всё время держащаяся углов Кинца, и общительная, подвижная, безалаберная Реека почти друг друга не знали, они за всю жизнь перекинулись едва ли парой фраз, но странным образом запомнили имена друг друга с самой первой встречи.
— Та-ак чего ты не на празднике? — снова повторила вопрос одетая в симпатичное кружевное платьице белочка.
— Не знаю… просто… задумалась, наверное.
— М.
— М…
Ниже по улице звучала бодрая танцевальная мелодия, кто-то пел и смеялся. Выше – уже мелодия протяжная, лирическая, а голосов было не различить. Первые созвездия вспыхивали на небе, ночь укутывала две сидящие на крыше фигурки своими тёплыми летними объятиями.
На этот раз первой заговорила Кинца:
— А ты чего тут?..
— Да так… скачу, смотрю, ты сидишь… Подумала, это странно.
Из уст любого другого зверя эта фраза сама показалась бы «странной», но для белок перемещаться не по улицам, а по крышам было в порядке нормы.
— Думаешь, я странная?
Сжав жемчужину в лапках, Кинца поёжилась словно от холода. Её очень многие считали странной. Но самое обидное – она не могла возразить. Она ведь и сама не знала, что странно, а что правильно.
— Да вроде не больше, чем я, а что?
Это был непривычный ответ, белочка вскинула ушки и обернулась к сидящей рядом девчонке, но тут же опустила мордочку обратно, встретив добродушный взгляд в упор и немного испугавшись.
— Да так…
— А.
— Угу…
— Вот Нирио – он точно странный. У меня хвост распушается, когда его вижу, — вдруг призналась Реека, уставившись в пространство перед собой.
Так звали одного зайца, жившего на улице Морских Ежей, он всегда очень громко разговаривал, смотрел поверх головы собеседника, размахивал руками и иногда очень патетично восклицал всякие неуместные глупости в самом обычно разговоре. Кинца слабо улыбнулась и пригладила одной рукой ушко – если смотреть так, то и правда она не очень «странная». Она скорее… «разная». Зверей так много, мир большой – и каждый чем-то от другого да отличается.
Реека тем временем снова заговорила:
— А откуда у тебя чёрная жемчужина?
— Нашла… на берегу. Она там… просто лежала.
— О. Она красивая.
— Мгм.
— Она тебя напоминает.
— М?
Кинца перевела на сидящую рядом белку настороженный взгляд и на этот раз не опустила глаза обратно – Реека смотрела перед собой, неопределённо размахивая рукой и подбирая слова.
— Ну… она миленькая, и… в смысле, не в таком смысле миленькая, а… уф, это сказать сложнее, чем подумать… В общем, ты… э-э…
— Одна чёрная среди мириада белых?
— Да! Точно! Вот именно так! — вскинулась было Реека, обернулась к собеседнице с сияющей улыбкой и тут же неловко стушевалась. — Ты отличаешься от других, но не как Нирио, а как вот она.
И белка кивнула на кулачок, где притаилась жемчужина.
Кинца снова резко отвернулась и уставилась себе под лапы, надеясь, что сидящая рядом белочка в темноте не разглядит её смущённую улыбку. Почему-то, когда она сама думала эту мысль, она ощущала тоску и одиночество, но стоило эти же слова произнести Рееке – и в груди теперь ворочалось щекотное тепло.
— Слушай, а ты запечённые яблоки с корицей пробовала?
Вопрос прозвучал неожиданно и не в тему, но Кинца была безмерно благодарна тому, что он прозвучал – неловкость уже начинала неприятно стучать в висках.
— Угу… — белочка в платьице всё ещё молчала, словно должно быть что-то ещё, и Кинца спохватилась: — Они вкусные.
— О, мне тоже нравятся! Давай сходим возьмём?
— Мгм.
Реека чуть подобралась и тут же с места прыгнула в темноту меж домов, врезалась в противоположную стену, оттолкнулась от неё и с криком «догоняй!» исчезла внизу.
Прижав напоследок жемчужину к груди, Кинца убрала её в поясную сумочку и тоже подскочила с места, спеша за подругой. Впервые в жизни она ощутила, что у неё есть подруга, хотя это и казалось глупым, ведь они обменялись всего парой фраз…
И всё же этой ночью запечённые яблоки с корицей будут казаться ей чуточку вкуснее, чем обычно.
С тех пор прошло много лет, и Кинца всё сильнее ощущала свою связь с шариком черноты, таким же тёмным, как её глаза. Воспоминания о том, что когда-то радужка у неё носила красивый тёмно-зелёный оттенок, давно выцвели.
― Я… не чувствую чего-то заметного. Только усталость, мне очень хочется спать.
― Хм. Разберёмся с этим попозже. А от сна я бы тоже не отказалась… Вы с Эньетаном и Лиаром что-нибудь выяснили такое, что мне надо знать прямо сейчас?
― Не особо. Вокруг нас с полсотни пиратов, но никого, связанного с тиканипскими синдикатами. До рассвета у нас есть время.
― Не много его! Нормально выспаться не выйдет.
― Сейчас мне бы хоть на мгновение уснуть…
― О. ты обратилась к правильной белке!
Кинца совершенно по-детски отвела смущённый взгляд и пригладила одно ухо, но не смогла заставить себя возразить…
Дочь куртизанки, Реека и сама стала ею в тот же день, как повзрослело её тело. Она могла нащупать слабости любого зверя – будь то мужчина или женщина, хоть старик, хоть зверёнок. Колыбельная на беличьем языке и нежно почёсывание за ухом – это была слабость Кинцы, почти мгновенно засопевшей у подруги на груди в безмятежном сне.
А рыжая белка ещё долго блуждала взглядом по узору досок на потолке, ведя внутреннюю борьбу с приливом давних воспоминаний, связанных с непростым возвышением юной девочки в Гранатовом синдикате. Пока Кинца в их дружеском дуэте старательно выводила философию выживания в Эпохе Ветров, Реека выбивала первые ступени на лестнице жизни – и каждый удар метафорического долота крошил чью-то вполне реальную жизнь.
Она была бесконечно благодарна подруге, чьи слова избавили длинную тень белки с янтарно-огненным мехом от шёпота Спелираты, звучащего голосами бредущих за своей убийцей призраков.