К ужасу теперь уже не воров, а грабителей, остатков синдиката и след простыл, лишь Кан как ни в чём не бывало храпел внизу. С одной стороны, это означало, что дом пуст и безопасен. Но с другой – город вот-вот узнает о случившемся, и сюда нагрянут звери. Будут это друзья Песчаной Лазури, простые мародёры или конкуренты из других синдикатов – все одинаково захотят убить троицу чужеземцев.
Ключи Одноглазого нашлись среди сброшенной верхней одежды, вместе с кошелём, а на самом трупе главаря – недурственные бронзовые украшения.
Ларец явил взору несколько глиняных пузырьков с криво намалёванными серебристыми колечками, разомкнутыми зелёной точкой. Рыжая белка облегчённо вдохнула, как только на её руке, животе и спине шкура начала затягивать раны, не оставляя и следа. Второй пузырёк опорожнил куница, и по его телу тоже заструилось мягкое весеннее тепло с ароматом камфоры, растапливая пульсирующие болью пучки во всех уголках тела. Он почти успел привыкнуть к страданиям после всех побоев.
― Богатые засранцы, хоть и степняки…
Кроме целительных эликсиров зёв сундучка явил россыпь монет и самоцветных украшений. Здесь же были и пружинные пластины механизма, швырнувшего сеть в лицо взломщика. Очень захотелось хорошенько пнуть творение сумрачного хактвапского гения, но без башмаков вышло бы себе дороже. Набив трофеями поясные сумки, туда же кинув и пару оставшихся целебных эликсиров, грабители поспешили убраться заранее выбранным отходным путём: к тайнику с походным снаряжением, к выгребной канаве, на восток города и к стойлам. Бежать пришлось наперегонки со временем. Дувланы станут первым местом, которое постараются защитить потревоженные фасенакцы, как муравьи в муравейнике первым делом бегут к яйцам.
― Какой из ключей?
― Я знаю? Пробуй самые большие!
Третий ключ провернулся в скважине, глухо щёлкнув, и двери впустили грабителей-скотокрадов в резко пахнущий дувланьей жизнедеятельностью коридор с арками стойл по обе стороны.
К великому счастью сёдла и уздечки болтались на крюке тут же, и когда всполошился старший сын конюха, вышедший на шум в городе и увидевший распахнутые ворота, преступников и след простыл.
Только далеко за пределами Фасенака, валящиеся от усталости физической и моральной, авантюристы наконец позволили себе перевести дух и тут же рухнули без сил.
Краем мысли куница отметил, что голова у него всё ещё пахнет рагу, стоит найти где-нибудь ручей или дойти до моря. А ещё захотелось есть. Эти мысли показались ему умилительными на фоне недавних ужаса, паники и отчаяния.
― Дери меня медведь, мне всю одежду искромсали!
Он приподнял голову и узрел одно из редчайших мгновений: Сердцеедка выглядела взлохмаченной и подранной, а не как обычно вышедшей на минутку со званого ужина. Ничуть не стесняясь компании, белка принялась раздеваться, и куница поспешил уронить голову обратно, устремив взор к звёздам.
― Ты же не выкинула старую одежду? ― скромно поинтересовалась вторая белка.
― Нет, но она старая! Я её два дня не стирала.
― Два д… что? Мы были на корабле два дня назад.
― Мы были в порту Дренна. Был шторм, помнишь?
― Но мы же едва сошли на берег!
― Это вы из комнат не вылезали, а мы с Навьей не любим вонять потом и солью.
Последовало шебуршание ткани, шнуровок и юбок. Когда Лиар наконец отдышался и поднялся в полусидячее положение, Сердцеедка как раз убирала зеркальце и шкатулку с косметикой в сумку.
― Ты даже теперь красишься?
― А вдруг ты захочешь позвать меня на свидание? ― как всегда, кокетливая и беззаботная. Как будто и не была на волосок от смерти буквально только что.
― Слушай, там, в комнате… Если бы он не остановил твою руку…
Знай он спутницу чуть меньше – решил бы, что прочёл ответ в ласковых искренних глазах. Но теперь куница прекрасно осознавал, что эта маска невинности не даст трещины и в миг убийства. Способна ли вообще была эта белка на настоящие чувства?
― Что там у вас произошло? ― хотя Тень и сейчас сидела в капюшоне, в её голосе как раз чувствовалось волнение, скрываемое достаточно умело, отчего не приходилось сомневаться в искренности.
― Всё началось с того, что он попался как дурак. Сундук был с сюрпризом, и наш горе-взломщик с таким грохотом в него попался, что конечно же его схватили. А потом… Ты же помнишь, Одноглазик нас всех вместе увидел. Вот он и хотел, чтобы я доказала, что не с ним.
― И ты…
― И я сделала вид, что пытаюсь ударить его в грудь. Кинжалом.
― Вид? ― Лиар фыркнул, что в куньем исполнении напоминало скорее птичье чириканье. ― Ты била насмерть.
― Они бы в любом случае меня остановили. Ты же слышал, им хотелось развлечься, замучить тебя пытками, а не закончить всё быстро.
― Да, но если бы он не остановил твою руку?!
― Я бы поцарапала тебе рёбра. Я же «плоха с кинжалами», помнишь? В руках дилетанта не такое уж это и опасное оружие.
Лиар снова развалился на спине. Он не верил ей. Не хотел верить, но и для сомнений слишком устал.
― Я думал, это ловушка. Сначала убежала одна, потом вторая чуть не насадила моё сердце на острие… Я думал, вы решили продать меня Одноглазому.
Прошуршала трава, и куница ощутил мягкое прикосновение к плечу.
― Эй. Мы ищем свободу, ты забыл?
Следом подругу поддержала и Тень:
― На Мизоредоне очень легко продать чужую жизнь. И вместе с ней ты всегда продаёшь свою. Жизни – куда менее универсальная монета, чем золото или медь. За них не покупают финики или платья. Только служение. Кому-то, кто принимает такую плату. А мы хотим жить без рабских ошейников.
― Ты могла бы убить меня, чтобы отвести подозрения. Разве это «продать себя»?
― Да. Потому что я признала бы себя слабой. А так… Ха, ну, мы чуть не умерли, но ведь дрались за свою жизнь, верно? А не просто встали на колени и подставили шеи.
Пока Лиар обдумывал эти слова, Реека обернулась к Кинце, убрав ладонь с плеча приятеля:
― Кстати. Почему ты опоздала? Что случилось?
Ответа не последовало, но судя по всему произошёл какой-то диалог взглядов, потому что в следующий миг куница подскочил, услышав:
― Если это не для его ушей, я могу его вырубить.
― Эй! Я могу просто отойти! ― он одёрнул полы подранной и заляпанной собственной кровью рубахи под заливистый хохот белки. ― Но мне вообще-то тоже интересно. Я ведь чуть не умер из-за этого.
Тень заломила руки в борьбе внутренних терзаний, но всё же отказала:
― Прости. Я… однажды расскажу тебе. Но не сейчас. Я… я буду должна, если хочешь…
― Не парься, я с ним пересплю и он обо всём забудет!
Слова «Нет, спасибо, шепчитесь на здоровье! Пойду смою рагу» раздались из шелестящего высокотравья.
Где-то вдали прозвучал визгливый клёкот луня, и мягкая ладонь ветра пригладила степь, словно баюкая дитя.
Капюшон чёрной пелерины соскользнул, и точёная серая мордочка поднялась к безучастному небу, глядя на светлеющее небо столь же отрешённо, как оно смотрело в ответ.
― Некоторые считают, что свет дня несёт нам ясность мышления, а ночное небо – это бездна безумия, рано или поздно ждущего всех нас. И из бездны смерти рассудка на нас взирает Спелирата, и звёзды – глаза её. Кажется, так кричал тот куница, прежде чем ему отрубили голову?
Реека пересела к подруге и обняла её со спины.
― Жемчужина?
― Не знаю.
Белка надолго замолчала, пытаясь понять, что произошло в начале ночи. Она коснулась теней, или они овладели ей? В древние времена, наверняка, это было бы благое знамение, ведь в ней проснулся дар магии. Можно было бы пойти за наставлением к тем, кого ещё не звали Ушедшими, обучиться их мудрости, выслушать взрощенные вечностью советы, и встать в один пантеон с теми, кого сейчас почитают как богов. А теперь мир представлял собой лишь руины. Не только городов, но и идей, культур, торговых связей и жизненных ориентиров. Зверь, ощутивший в себе нечто потустороннее, обязан в первую очередь задуматься о прикосновении Порчи – не обратится ли он безумным кровожадным чудовищем с пастью в половину тела и лиловыми огоньками в мёртвых глазах?
― Я услышала тени. Они… не звали. Они просто шептали, были здесь, и они были громче всего мира, громче моих мыслей. Я слышу их в других зверях… в тебе. И могу позвать их. И тени причинят ужасную боль.
― Звучит неплохо, если они слушаются тебя, а не наоборот.
― Я всё равно боюсь. Вдруг они просто пока не поняли, что я не одна из них? Вдруг… однажды они меня заметят и заберут?
― Я не дам им забрать тебя у меня. И ты тоже не давай.
― Тень… сначала она забрала мои глаза, потом имя. А теперь?
― Почему ты смотришь на это как на потерю, а не приобретение?
Впервые за весь разговор Кинца опустила голову, перестав играть с небом в гляделки, и заворочалась в тёплых утешающих объятиях, пахнущих тремя сортами роз и ванилью. И ещё кедром. Именно эхо кедрового аромата почему-то казалось ей настоящим отражением Рееки – не наигранная любвеобильность или задиристая весёлость остального запаха, а тихая мудрость, прячущаяся от остального мира под розовым кружевом и ванильным обаянием.
― Ты… права. Это не потеря. Но и не приобретение. Это перемены. И я… боюсь их. Что, если я не справлюсь, не успею приспособиться? Не успею понять…
― Я ещё не встречала в мире такой ерунды, которую ты бы не смогла понять. Мы ведь давно искали повода встать на путь перемен, не правда ли? И мы знали, что он очень опасен и сложен. И может нас убить.
Кинца свернулась клубочком в объятиях и обвила подругу хвостом – совсем не таким роскошным и ухоженным, но она давно смирилась, что только единицы белок могут выходить свой хвост до такого драгоценного сокровища, как у Рееки.
― Я убила стольких зверей… Мне было очень плохо, когда я зарезала того лиса. А теперь я боюсь не того, что сделала, а того, что услышала во тьме их теней.
― Не бойся, я рядом.
― Это так… необычно. Ни с кем из братьев, ни с мамой или папой я не чувствовала себя так легко, как с тобой.
― А мне ни с кем не было так интересно, как с тобой.
― Даже на свидании с лисами? ― Кинца скромно хихикнула и ощутила, как тёмные щупальца страха исчезли.
― Уф, ты только никому не говори, но мне с ними дико страшно. Они так смотрят, будто всё про тебя знают. А лакьярские лисы – хуже всех.
― Знаешь, я тут подумала… как вообще Лиар прошёл весь свой путь? Он ведь одиночка. Думаю, я бы давно сломалась, если бы была одна.
― А как это делают все одиночки? Сначала получают тумаки за свои ошибки, кто выживает – учится быть осторожным и не лезть на рожон. Это мы с тобой две самоуверенные дуры и полезли к целому синдикату, а он, как любой нормальный зверь, говорил, что это плохая идея.
― Получается, одиночки не бывают решительными? Нет, это странно… думаю, решимость не связана с одиночеством. Одиночки… наверное, даже самые храбрые и решительные из них, самые сильные – если у них нет кого-то близкого, они просто не увидят повода использовать свою смелость. Иногда мне хочется что-то сделать, но я ни за что не решусь, пока ты не подначишь меня. Подумать только, какой пустой стала бы моя жизнь.
Реека вдруг хихикнула и почесала подругу под щекой:
― А знаешь, к чему я ещё не смогла тебя подначить?
― К че… о нет.
― О да. Давай найдём тебе парня!
Кинца тяжко вздохнула, чем вызвала новую волну хихиканья, но не могла не признать – ночь стала чуточку светлее и свежее. Реека всегда пряталась за собственным легкомыслием от всего мрачного и жуткого, что переживала или совершала сама, и тяжело отрицать, что укрытие это вполне уютное и приятное.
В мире, где правят жестокость, острая сталь, яды и золото, звери ищут безудержного веселья в вине, музыке, плотской страсти или дурманах. Поэтому и странствуют по свету менестрели и барды, поэтому амфитеатры Келепии всегда полны зеваками. Чем мрачнее одна сторона монеты – тем ярче должна быть другая, чтобы сопротивляться этой тьме.