― Сядь, Нарми! ― рыкнул Раиньян, и когда выдра исполнила команду, смачно сплюнув на пол, обратился к вербовщику: ― Интересные у вас тут методы. Сначала предлагаете самоубийственное задание, а как отказывают – сами готовы убить? Подумай ещё раз своей тупой башкой, насколько ты вправе приказывать тем, кого ваши дела не касаются.
Лишь затем глава банды вполоборота бросил на собрата хищный суровый взгляд:
― Забыл, старый урод, кто твою шкуру от садридских клинков спас? Или, может, напомнить, кто утопил в крови Ашаркал?
Гескац поёжился, ощутив как прокатилась сквозь него волна стылой жестокой славы сурового разбойника. Хоть почти с самого начала он осознавал, с кем спуталась их с художником дорожка, и представить себе не мог, сколь могущественна может быть слава жестокого головореза. Некоторые из местных даже дышать забыли.
Постепенно гнетущая тишина отступила, снова впустив в уши присутствующих треск пламени жаровен. А затем прозвучал мышиный голос:
― Мы с товарищем найдём ваших обидчиков.
Квейн ощутил, как и без того кислое пиво стало ещё кислее и пожалел, что вернул чесночную похлёбку повару. Иногда Гескац слишком далеко отходил от реальности и слишком близко подбирался к романтизированному образу рыцаря из баллад.
― Но не для сражения, а для выяснения правды.
Любопытные взгляды сошлись на равнинниках, облегчённо отпустившие местных охотников за головами, а ободрившийся посланник подсел за стол к двум наивным зверям.
― Чудесно! Наконец-то я вижу перед собой зверей с истинно храбрым сердцем, не бегущим в страхе поджав хвост от каждого шороха в кустах!
Он произнёс это нарочито громко, и лису за соседним столом пришлось снова осадить вскипающую выдру.
Квейн устало покосился на грибы в глиняной плошке, совсем без аппетита.
― Нами движут собственные мотивы, друг мой лис, и пролитой крови в наших намереньях нет.
― Именно так, ― поддакнул Гескац, ― мы ищем тигрицу по личной нужде. Раз путь уводит нас в горы – так тому и быть.
― Без головы шакала, увы, вам не получить награды.
― Она нам и не нужна. Так в какую сторону ушли эти шакал, леопард и тигрица?
― Ты уверен, что не желаешь ни золота, ни самоцветов? Турмалины и агаты…
― Пыль и камни, ― перебил лиса заяц, переведя на него взгляд. ― Ты, может быть, не помнишь меня, Халгьер, но я помню тебя. Вы с Эрьятэлом всегда были не разлей вода, но даже в молодые годы ты не был столь вспыльчив. Я вижу, шакал больно ранил чувства маркшейдера, и теперь стенает и твоё сердце. Прошу, не дай боли ослепить тебя. Судьба хранительницы намного важнее личных обид.
Растерянный лис долго всматривался в тиканипского художника, пока наконец его взгляд не прояснился неожиданным озарением.
― Квейн?..
Заяц скупо кивнул.
― Ничего себе, как ты вырос! Я помню тебя зайчонком с ушами в половину роста… Алари… она, кажется, была твоей наставницей?
― Истинно так.
― Монастырь так и не простил твоё бегство… и вот ты вернулся сам. Зачем ты здесь?
― Найти её.
― После стольких лет разлуки… хотел бы я увидеть вашу встречу.
Мышь с лучшим расположением духа поглощал местную кухню и выглядел бодрее спутника:
― Ты можешь отправиться с нами! Волнорезы опасны, всё лучше будет идти отрядом.
― Это Гескац, мой добрый друг. Ради него я и вернулся в место, которое так старался забыть.
Лис с интересом оглядел мышь, отмечая его развитые плечи и в целом крепкое для маленького зверька телосложение. Короткий меч на перевязи смотрелся на нём более чем естественно.
В свою очередь и маленький рыцарь уцепился взглядом за потёртый эфес скимитара с золочёным навершием. Оружие, как и его хозяин, выцвело и поседело от опыта прожитых лет, став оттого лишь опаснее в привычной руке. Клинок опытного воина всегда обретает со временем черты характера своего хозяина, и хотя таранный удар авторитета Раиньяна заставил дрогнуть крепость Халгъера, ошибкой было бы счесть немолодого лиса безобидным.
― Ни я, ни другие жители деревни, не пойдут с вами. Мы уже потеряли четверых, кто пошли по следу негодяев. Я говорю это тебе по старой дружбе, Квейн. Таково слово старосты – отныне искать Шинчахальса дозволено только наёмникам.
― Они убили четверых ваших? ― изумился Гескац. ― Как-то это…
― Никто не знает, что в точности произошло. На тропе случился обвал, и из двух групп следопытов вернулась только одна. Эрьятэл уверен, что это козни шакала, а Торникц…
― Считает вас, горняков, слишком горячими головами, чтобы доверить вам ещё одну вылазку? ― судя по реакции лиса, Квейн попал в яблочко. ― Сколько вообще ему лет? Он был старым ещё когда я жил при монастыре.
― Ха, старик и правда давно живёт в долг! Но возвращать должок… думаю, Спелирате лично придётся с него взыскивать, на меньшее он не согласится.
Заяц мягко улыбнулся, тронутый бризом ностальгии, и перед глазами встали пастельные картины холстов, где оживало прошлое. Морды обратились размытыми пятнами, а детали истёрлись, но крыши домиков и плечи зверей светились шалями солнечных лучей, а ноздри дрогнули, впитывая вернувшийся из прошлого запах чабреца и можжевельника. В равнинах он почти позабыл этот тревожащий сердце аромат.
― Вдвоём – так вдвоём, ― не унывал мышь. ― Куда же отправились эти звери?
― Сыновье Урочище, ― лис обратился к зайцу, ― ты помнишь это место?
Тот кивнул, а Гескац поинтересовался у друга:
― Это… это какая-то деревня? Что за сын там живёт?
― Это не зверь, а камень. Два утёса нависают над огромным ущельем: большой, «Отец», и маленький, «Сын». Со стороны сына дикие места, и овеяны они дурной славой. Молва ходит, там есть что-то, руины какие, или пещеры, но живыми оттуда обычно не возвращаются. И живут там далеко не только гарпии.
Халгьер нахмурил брови и даже на миг ощерился, выражая неприязнь к прошлому гостю Бривирта:
― Шакал все уши прожужжал о запретных местах вокруг, будто смерти искал. Точно-то никто не скажет, но что успели выяснить наши следопыты – вроде как туда они ушли. Думается мне, если вы найдёте засранцев, голову от трупа отчекрыжить много сил не потребуется. Лишь бы хранительница ещё была жива…
― Тогда нам стоит поспешить, ― Квейн поднялся из-за стола, его примеру последовал и Гескац.
Лис поморщился:
― Вы сгинете вдвоём.
― Знал бы ты, сколько раз Тифигдос и Спелирата уже настаивали на нашей погибели! ― насуплено упёр руки в бока мышь.
Горняк хмыкнул и, скрепя сердце, предложил:
― Вам, может, хоть кольчужки продать какие?
― По горам, да в жару? ― скептично развёл уши заяц. ― Не глупи, так выйдет только хуже.
― Но от щита я бы не отказался!
― А я – от дорожного посоха. Такого, с острым наконечником с одной стороны, ― хохотнул Квейн.
Каково же оказалось удивление маленького рыцаря, когда никому неизвестная горная деревушка предложила кроме обычных дощатых кругов с кожаной обивкой, с оковкой и умбоном, парочку полностью железных узорных щитов! Увы, за серебро такая работа не продаётся, и пришлось остановить выбор на самом заурядном варианте. Художник же взял копьё из нескончаемых запасов деревни. Уж такого примитивного оружия тут держали про запас, на случай когда из-за перевала нагрянет другой горный клан, и вооружать придётся даже зверят.
У окраины деревни мышь стоял уже с переброшенным за спину красивым круглым щитом, выкрашенным в глубокий синий оттенок с белым орнаментом свойственной горцам геометрии. Под лапу маленького зверя, он не носил пока ни единой царапинки и даже пах свежим деревом.
Гескац поднял голову к острым граням окружающих Бривирт неровных хребтов – они готовились разгрызть соскальзывающее на них солнце, а после опустил к своим изрядно утомлённым дорогой лапам в пропылившихся тяжёлых башмаках.
― Ты крепкий зверь, горам так просто тебя не остановить, ― подбодрил его заяц. ― Да и после плотной трапезы хорошая прогулка только в пользу пойдёт!
Постепенно сумерки сгустились настолько, что в стороне от проторенных троп пришлось зажечь фонарь, дабы не свернуть себе шею на случайном неровном выступе.
Ореол рыжего света то и дело выхватывал из ночной темноты камни, кусты и рельеф склонов, оживлял тени и заставлял их то испуганно жаться в складках местности, то безудержно плясать за уступами или особо крупными булыжниками. Но раздался мелодичный орлиный крик, слишком сложный и протяжённый для птицы, и Квейн затушил огонь. Нельзя привлекать внимание гарпий.