Кулак Квейна забарабанил по двери дома храмовника одновременно с первыми тяжёлыми каплями дождя по брусчатке.
Рысь в тёмно-зелёном хитоне открыла не сразу, но не задавая вопросов впустила едва стоящего на ногах зайца и помогла затащить горячего от лихорадки мыша. Напротив сердца зелёную ткань украшало серебристое кольцо с разрывом, где был вышит изумрудный узор, символизирующий дар Скиппы, который она оставила миру перед тем, как исчезнуть навсегда. Дар целителя, сращивающий серебристые нити жизней, как изумруд – неполный круг.
— Мой друг…
— Вижу. Присядь, гость. Я заварю вам лекарственный чай, как только верну твоего друга на путь жизни.
— Меня зовут Квейн, а его – Гескац.
Кошка с коротким хвостом и кисточками на ушах не стала отвечать, лишь поднесла ладонь ко лбу мыши.
― У вас есть золото?
На стол, возле серебряного подсвечника и пустой килики с глазированным орнаментом на бронзе, легли четыре келепских воли и лакьярский ренер – последние остатки гонораров за прошлые картины. Весь дом Ровико стоил меньше, если вычесть виноградники.
В красивых кошачьих глазах с вертикальным зрачком не блеснуло ни капли алчности – эта храмовница ещё не поддалась крайне распространённому пороку. Для неё монеты лишь справедливая плата за редкие алхимические компоненты, какие пойдут на благословляемые эликсиры и спасут ещё много жизней.
Второй рукой рысь вытащила кулон – серебряное разомкнутое колечко, словно срощенное в месте разрыва небольшим изумрудом – и зашептала слова молитвы на незнакомом келепцу языке Муамрана, мягко мурлыкающим переливами слогов. В воздухе на мгновение промелькнул слабый запах камфоры, а над тёмными пятнами, проступившими на одежде Гескаца, задрожали едва заметные язычки призрачного изумрудного пламени. Даже в жёлтых рысьих глазах отблеск свечи на миг обрёл тот же драгоценный оттенок.
Мышь задышал ровнее и глубже, а когда был готов травяной напиток, уже открыл глаза и сидел, разминая плечо – от ран не осталось и следа. Только корочки запёкшейся крови на слипшейся шерсти.
— Сейчас вам нужен отдых. Ниже по улице есть трактир «Гнездо», — в келепской речи храмовницы тоже звучал слабый урчащий акцент уроженки Муамранских лесов.
— Вы спасли мне жизнь, — Гескац спрыгнул с кровати и опустился на одно колено, склонив голову.
Квейн слабо усмехнулся – друг, как только пришёл в себя, снова стал всё тем же неисправимым рыцарем.
Для чужеземки этот жест оказался слишком непривычным, столь явственно на её морде проступила растерянность. Она разрешила им прийти в себя, прежде чем выбираться на улицу и искать ночлег, а её чай, хоть и странно горчил, действительно немного сбивал усталость и смягчал ноющую тяжесть в мышцах зайца.
Начавшийся шторм не принёс облегчения – воздух оставался всё таким же жарким, душным и липким, а сырость только сильнее мочила шерсть даже в помещении, куда не могли добраться капли ливня. «Гнездо» встретило гостей уютом ясеневой отделки и ярких келепских гобеленов с пёстрыми пейзажами. Это был самый верхний из трактиров Дренна, и путешествующие морем звери оседали на улицах ниже. Кроме Квейна и Гескаца здесь остановился всего один гость – пожилой лис с неровным шрамом через глаз и бельмом. Здоровым глазом он обжёг новоиспечённых соседей и молча вышел под дождь, плотнее запахнув тяжёлый конопляный моряцкий плащ. Заяц отметил простой геометричный орнамент на оторочке – такой нашивали жители высокогорья. И когда-то, в прошлой жизни, эти линии тянулись по его тунике.
— Ты тащил меня весь день… — констатировал Гескац с неприязнью к тому, как часто и стабильно он создаёт товарищу проблемы. — Квейн, я не знаю, смогу ли хоть когда-то достаточно отблагодарить тебя за всё, что ты сделал для меня.
— Прямо сейчас мне будет достаточно горячего рагу и сладкой поски. Первого желает моё тело, а второго – душа.
Приятели заняли один из двух квадратных столиков, прижатых к стене в небольшом алькове сбоку от входа. Тесное и не слишком уютное помещение сейчас позволяло ощутить надёжную защиту от дождя и тягостей дороги. Заяц протянул мыши кошель:
— Забирай, не вечно же мне приглядывать за твоими монетами. Кстати, я бы обрадовался, если бы там завалялась парочка воли.
Гескац хмыкнул и прицепил мешочек на пояс, вытащив несколько медяков для оплаты ужина. Увы, но ничего ценнее серебра у него со времён покупки меча в закромах не появлялось.
— Я бы умер от ран, если бы не ты. Так стыдно, что ты уже второй день меня на закорках таскаешь…
— Я сразу говорил тебе, мой друг – путь мщения никогда не бывает лёгким. Сама Малитика послала тебе испытание силы духа, раз уж ты встал на эту стезю.
— И я преодолею его с честью.
— И желательно на своих двоих.
— Да уж, желательно. Жаль, не хватит золота, чтобы прикупить у рыси целительный эликсир.
— Иногда лучшее исцеление – это не нарываться на раны, — рассмеялся Квейн и с облегчением вытянул под столом лапы. В животе призывно заурчало, и Гескац, услышав это послание, отправился искать трактирщика.
Овощное рагу с щепоткой хактвапских пряностей на какое-то время заняло все мысли и чувства друзей, лишь теперь осознавших, насколько же они были голодны. Каждый проваливающийся в глотку горячий кусок наполнял тело живительной энергией, волнами расходившейся по телу, и оставлял шлейф сонливого утомления.
— Мы в трёх днях от Бривирта, мой друг. Путь туда опасен, если не знать тропы, но сейчас этот риск ещё и лишён смысла. Я не знаю, жива ли ещё Аш-Алари, но что ты скажешь ей при встрече?
Мышь крепко задумался, размеренно жуя. Смерть Мура выбила почву у него из-под лап, ночная глупость нанесла добивающий удар, а встреча с пиратами на море породила отчаянный крик души, истошный вопль, воплощённый в звоне стали. Может быть, не только раны привели рыцаря на грань жизни и смерти, но и состояние духа после такой череды сокрушительных разочарований в самом себе. И вот, когда Спелирата, предчувствуя подкрадывающуюся смерть, пытала лихорадочный разум самыми безумными кошмарами, изумрудный рассвет ясности воссиял над спокойными водами души. Чары храмовницы проникли гораздо глубже ран на теле, коснувшись самого естества мыши, и даровали обескураживающее утешение, смутно пахнущее молоком матери и теплом баюкающих объятий.
Действительно, чего на самом деле он ищет в этом путешествии?
— Я увидел свою слабость, Квейн. Не слабость маленького зверя перед большим, не слабость мастерства фехтования… Слабость своих идеалов. Я… не могу сражаться за справедливость, когда поражения даются так легко, а победы требуют колоссальной жертвы. Я должен стать сильнее. Крепче. Моё сердце должно стать сильнее. Теперь я понимаю: я не шёл искать подмоги, я бежал от собственной слабости.
Заяц удовлетворённо повёл ушами и развернулся на табурете, опёршись спиной о неровные ясеневые доски. Он не сомневался в друге. Мыши славятся своим интеллектом, а романтизм Гескаца ничуть не умаляет его ума.
Дорога – хороший учитель, и сейчас уроки не прошли даром.
Сам заяц ненавидел дороги по этой же причине – слишком много уроков давали монастырские наставники. Узкие горные тропки, где никогда не стихали коварные ветра, а зимой неровные камни покрывала по утрам наледь, въелись в память навсегда. С первыми лучами зари, подсвечивающими курящиеся вокруг восточных пиков облака, пришлось тогда бежать вниз, в Бривирт, за водой из колодца, хотя свой источник был прямо на территории монастыря. Всю дорогу мёрзнущий спросонья голодный зайчонок задавался вопросом, зачем это делать, проклиная наставницу Алари так громко, чтобы голос гор донёс эхо до тигриных ушей – противная девчонка была не сильно-то его старше, но заставляла заниматься такой ерундой. Вместо этого крики услышали парочка гарпий, и тот день чуть не стал последним для нерадивого ученика, а когда он, едва держащийся на ногах, подранный когтями чудовищ, продрогший и шатающийся от усталости, вернулся, проклятая полосатая кошка задала вопрос, от которого кровь вскипела:
― Зачем ты принёс к нам чужую воду? У нас ведь есть свой колодец. Раз уж принёс – вылей её в бочку, а потом отнеси в Бривирт ведро нашей воды. Верни баланс в гармонию, которую ты же и нарушил.
Дальнейшие действия он потом счёл крайне необдуманными: броситься с кулаками на зверя вдвое выше и почти втрое тяжелее, да ещё снабжённого когтями и клыками, оказалось фатальной ошибкой, и обратный путь с тяжёлым ведром пришлось проделывать побитым.
Квейн из будущего понимал, что так Аш-Алари совмещала тренировки, закаляющие тело, с прививанием простой житейской мудрости. Учила его терпению, ибо вспыльчивость прольёт кровь, когда встреченную на тропе жизни неурядицу можно и нужно разрешить миром. Хитрости, позволяющей экономить силы, время и нервы – главное найти короткий путь к цели, к которой на первый взгляд лежит ровно одна длинная, витиеватая и опасная дорога. Проницательности, так необходимой для познания истинных намерений бессчётного сонма зверей, которые обязательно встретятся на пути, даже если просто стоять на месте. Но понимал – не значит одобрял.
Всему этому, из солидарности с Квейном из прошлого, можно учить и другими способами, как он считал. А самое главное, что не устраивало его ни тогда, ни сейчас – у этого учения не было цели и смысла. Заг-тайчи – слишком древняя наука философии гармонии, утерянной в веках. Скорее всего, она устарела ещё в те времена, когда Ушедшие никуда не ушли, и уж тем более представляет собой лишь обрывки тумана былых смыслов теперь.
Куда больше смысла в поступках таких зверей, как Гескац. Пусть вспыльчивых, пусть порой необдуманных, но маленький рыцарь не просто стаптывает лапы на абстрактной дороге жизни – идёт к своей мечте, вполне осмысленной и конкретной. Придёт или нет – он останется в памяти других живым зверем, а не бесплотным призраком, как монахи-отшельники заг-тайчи.
― Теперь, быть может, она и услышит тебя, мой друг. Ведь ты смог услышать сам себя, а на такое способны далеко не все звери.
Мышь грустно усмехнулся – какой ценой далось ему это достижение. Пришло сожаление, что вместо креплёного вина он взял поску.
― Поможет она мне или откажет – я всё равно найду убийцу Мура. И призову к ответу.
― Призовёшь к ответу Штормохода?
― Да. И того куницу, из-за которого всё случилось.
― Но ведь тот куница – воришка, укравший у воришки – мог даже не знать, сколь ценную вещь забирает?
― И что с того? Разве незнание не обратилось смертью другого зверя? Разве лучник, выстреливший на шорох, и застреливший собственного товарища по нелепой случайности, перестаёт быть убийцей?
― Не перестаёт. Но и вина его слишком размыта. Если судить всех зверей, из-за кого случай, извращённый неудачей Ламии, обратился чьей-то смертью – мир станет очень пустынным местом.
― Я так не думаю. В мире очень много зверей, чьи ошибки не забрали ни одной жизни.
― Ты просто плохо искал.
― Странно слышать это от тебя – от зверя, всегда желавшего видеть лучшее. И показывать лучшую сторону мира другим.
― Тот, кто старается наслаждаться хорошими сторонами жизни – мечтатель, мой друг, но тот, кто отрицает существование зла – глупец. Ты, несомненно, живёшь мечтой… но будь осторожен, не обратись глупцом.