Ступеньки лестницы коварно вздрагивали под башмаками, отдаваясь в свежих ранах, зато стойка трактирщика заботливо поддержала опущенные на неё локти, не дав потерять равновесие.
— А, смотри-ка, живой, — выдра дружелюбно улыбнулся постояльцу. — Дочка еле оттёрла твои кровавые следы от пола.
— Я жутко хочу пить… — засипел голос выброшенной на берег рыбы, и тут же в руку легла керамическая килика ароматной поски. Теперь речь звучала уже не так болезненно: — Спасибо. Вы дали мне приют, позвали лекаря…
— Твой друг был достаточно щедр, мышь. Не бери в голову.
— А где он теперь?
— Совсем недавно вышел. Выглядел мрачнее тучи, за тебя видать переживает. Что ж там на море такого с вами произошло?
― Пираты. К счастью для нас, у них была честь. Мы плыли на «Лилии», от Тиканипа едва отошли…
История не заняла много времени, но позволила окончательно прийти в себя, да хозяин ещё дважды подливал разбавленного вина, унимавшего саднящие раны и отгонявшего бледные лохмотья кошмаров. Помощница, миловидная белка, тоже осталась послушать рассказ красноречивого храброго воина – из всех клиентов остались трое сморённых алкоголем бродяг, донимавших зайчиху-лютнистку подкреплёнными медью просьбами сыграть что-нибудь лирическое. На этом фоне Гескац смотрелся куда интереснее. В отличие от героев трактирных песен, его шрамы рассказывали реальную историю без прикрас, и лютня в итоге подыгрывала его истории.
Мышь читал на мордах слушателей давно ставшие привычными чувства. Насмешка над героической наивностью, воодушевление триумфу справедливости, а в конце – тлеющий уголёк веры в будущее. Хотя бы у девчонки-разносчицы, не успевшей пока разочароваться в жизни. Это тление не вечно, рано или поздно почти все оброненные деяниями Гескаца угольки потухнут и станут пылью, но мышь верил, что один из сотни, быть может, станет пламенем следующей эпохи. И каждый погасший огонёк близил его не к разочарованию, а к стремлению разжечь как можно больше сердец.
Ночь в Нарнале ощущалась более шумной, чем день. Большинство зверей сейчас спали, внутри гостевых дворов царила тишина, которую парочке пьяниц не по силам растормошить, даже устрой они драку, а вот море никогда не спит. После уютной вялой атмосферы трактира шум порывистого ветра и рокот волн обрушились со всех сторон, заставив мышь поёжиться и запахнуть ворот рубахи.
Заяц не мог затеряться в столь крохотной деревеньке, но к сожалению ветер задул часть фонарей вдоль улицы, и теперь для мышиного зрения тени слились воедино, скрыв редкие силуэты зверей среди тёмного фона зданий. Даже звёзды на этот раз по одной мерцали в разрывах туч, чтобы снова скрыться, кокетливо подмигнув зверям Алагоса.
Квейн любил звёзды, но никогда не рисовал их. Гескац однажды спросил своего друга, отчего тот не изображает ночное небо, неизменно вдохновляющее его тёплыми летними ночами.
― Моё кредо не просто нарисовать то, что видят мои глаза, но выплеснуть на холст то, чего страждет моя душа, мой друг. Глаза есть у каждого зверя, и мои мало чем отличаются от твоих, но души – они уникальны. Лично моя мечтает видеть красочную, яркую, добрую и полную жизни сторону мира – её я и рисую. То, что я хочу видеть перед собой, а не то, что вижу. Звёздное небо? О, оно совершенно и так. К чему же мне рисовать его? Моя душа не желает увидеть его лучше, она просто наслаждается тем, какое оно есть.
Вот и теперь заяц замер у тонкого оливкового деревца, запрокинув голову к редким звёздам.
― Квейн!
― Ах, мой друг! ― пружинистым прыжком художник оказался возле чудом выжившего товарища. ― Ты так быстро очнулся! Мазь Метитки, похоже, не так уж уступает целебным эликсирам. Как ты себя чувствуешь?
― Бывало и получше, но пара глотков поски хотя бы убрали мигрень. Раны почти не болят.
― Лучшая новость за сегодня. Как же я сам не подумал поставить у изголовья твоей постели амфору…
― Признаюсь, когда я очнулся, подумал, что пару дней провалялся камнем…
― Всего вечер, мой друг, всего вечер. Но и за столь мимолётный срок ты здорово меня напугал! И теперь даже не проси меня отдать тебе меч! Моё трепетное сердце не выдержит, если ты ещё раз вызовешь на дуэль каких-нибудь пиратов.
Прямая тёмная линия выделялась на бедре зайца – вот и нашёлся меч, спасший утром «Лилию» и её пассажиров.
― Но это было лучшее решение!
― Это было безрассудное решение. Сегодня Малитика была на твоей стороне, но не стоит слишком злоупотреблять благословением Ушедшей. Она покровительствует смельчакам и исследователям, а не дуракам и самоубийцам.
― И рыцарям. Ты знаешь балладу о храбром герое Мероанце, лучшем из рыцарей короля Кеврената? Пока остальные рыцари избирали дамой сердца какую-нибудь знатную дочурку, Мероанц подарил руку и сердце самой Малитике. С тех-то пор она и благоволит героям.
― Может быть, Мероанца она бы и не ленилась бы всё время вытаскивать за шкирку из-под пиратских клинков, но где теперь Ушедшие, и где мы с тобой? Мир больше не полон магии и чудес, а те чары, что ещё остались, лучше бы не трогать без острой нужды.
Мышь усмехнулся и перевёл взгляд на тёмный небосвод. Древние писания гласят, что Скиппа стала последней Ушедшей, и именно ей нужно говорить спасибо за то, что от океана магии остались лишь крохотные крупицы… но она же и окончила Войну Ушедших, забрав из мира могущество, которого он не заслуживал. Это убило и её.
Тишину нарушил голос со стороны:
― Эй! Лопоухий! Подкинь золотишка бедным зверям, по доброте душевной?
Лёгкое чувство отстранённой созерцательности развеялось в один миг, уронив воспаривших в мыслях зверей на твёрдую почву реального мира. Мира, полного бандитами и разбойниками.
Лис, три выдры и шакал. Без брони, но при остром железе, а самое неприятное – все хорошо видят в темноте, в отличие от мышей и зайцев.
― Вы не слишком похожи на бедняков, ― дружелюбно развёл руками художник, даже не попытавшись обнажить меч. ― У каждого из вас в руках по половине воли, а то и по целому, я не могу разглядеть в темноте украшений.
― Слышь, Винеро, он предлагает нам кинжалы продать, ― хохотнул один из выдр.
― Наверное, ему. Мы ему кинжалы – он нам золото.
― А давай так: мы в него кинжалами, а с него – золото!
Гескац же тихо поинтересовался, пока грабители хохотали над собственными же шутками о расправе над жертвами:
― И теперь меч не дашь?
― Какой тебе меч? Хочешь, чтобы раны обратно открылись? Отойди назад.
― Их пятеро, а ты – один…
Лис согласно поддакнул:
― Вот именно, нас пятеро, заяц, а у вас один меч на двоих. Давай-ка ты свой кошель добровольно, а мы вам жизнь оставим. Честная сделка?
― Хорош болтать! ― выдрий темперамент не желал принимать пустую болтовню, когда руку греет рукоять клинка, и два силуэта синхронно метнулись к беззащитной добыче. Следом оживились и остальные трое.
Ветер обрёл форму, звуки заострились и расслоились, и Квейн стал единым целым с травой под лапами, оливой в двух шагах, тучами над головой, дыханием моря. Первый тычок узким мечом он пропустил мимо себя, сделав лёгкий шаг вперёд. Второе лезвие короткого широкого кинжала уже неслось ему в брюхо, но плавный жест руки встретил запястье убийцы словно хлёсткий кнут, и выдра взвизгнул, сжимая второй рукой разбитый сустав – теперь его мысли были предельно далеки от ограбления.
Противник с узким мечом теперь беспорядочно сёк воздух рубящими ударами, тесня зайца на подкравшегося со спины лиса, а третий выдра и шакал завершили окружение и одновременно направили своё оружие один в ноги, второй – в грудь. Безвыходная ситуация и неминуемая гибель для любого воина.
Но Квейн не был воином. И даже художником он был меньшую часть своей жизни.
Мощные заячьи лапы выбросили гибкое тело вверх, затем рывок для начального импульса, группировка, резкое распрямление, и удар ладонями в плечи лиса, чтобы оттолкнуться от этой сомнительной опоры и уйти за спину грабителя. Рыжехвостый даже не успел понять, что произошло, когда точный удар в основание черепа отправил его в страну грёз.
Мощный пинок, и теперь шакал занят навалившимся на него бессознательным телом сообщника, а выдры оказались на одной линии с зайцем. Дальний яростно рыкнул, требуя переднего посторониться и дать проход к прыгуну, но Квейн сам оказал им двоим услугу, подсечкой свалив ближнего к себе врага в миг, когда тот замахнулся и утратил твёрдую опору, а второй получил пинок в морду одновременно с тем, как палаш шакала выбил щепки из тонкого деревца – так некстати возникшей между ним и зайцем преграды. Второй удар он уже и не пытался нанести: все четверо коллег по грабительскому ремеслу уже или лежали без сознания, или скулили от боли, баюкая повреждённые суставы. Сколько бы золота ни таскал с собой длинноухий, пустынника не устраивала цена за попытку это золото забрать, и он попросту сбежал.
Гескац только почесал в затылке, глядя, как Квейн довольно провожает взглядом пару выдр, ковыляющих прочь с оглушённым товарищем на плечах.
― Иногда я забываю, где ты вырос.
― Ты сам попросил меня отвести твой голый хвост в это унылое местечко, ― заяц хохотнул и потрепал друга по макушке. ― Но помни: учение заг-тайчи проповедует гармонию, а не членовредительство. Будь ты сейчас в лучшем виде – и я бы первым ускакал, а не занимался бы тут акробатикой на ощупь. Мои братья и сёстры не помогут тебе с вендеттой, мой друг.
― Это справедливость, а не вендетта.
― И даже так это слово не слишком напоминает «гармонию». Поэтому, если не хочешь прогуляться в горы просто ради славной прогулки в несколько дней длиной, начинай придумывать аргументы уже сейчас.
― Если бы все звери думали как ты… Сколько жизней не прервались бы в самом расцвете!
В обычно легкомысленном голосе проступила тихая горечь:
― Ты заблуждаешься, мой друг… но лучше ты однажды увидишь правду сам. Объяснить её словами нельзя.
Повисла долгая пауза, сквозь шуршание прибоя слышалась светская беседа цикад в отдалении, а ветер задул ещё один фонарь в конце улицы. Мышь кивнул на валяющегося в паре шагов лиса:
― Оставим его вот так?
― А что ему будет? Ночь тёплая, нимакрисы сюда не придут.
― Его ограбят.
― По делам и воздаяние, мой друг. Не это ли будет гармонией? ― тихий смех сопутствовал замеченной в собственных словах иронии. ― Если он не ошибся в своих друзьях, кто-то вернётся за ним. Если же нет…
― Ты удивляешь меня. С одной стороны, ты такой же мечтатель, как я сам, но добрее… а с другой, принципы у тебя более жестокие. В такие мгновения мне кажется, я совсем тебя не понимаю.
Они ушли, так и оставив разбойника дрыхнуть возле подрубленной оливы, и прошло немало времени, прежде, чем лис тихо застонал. Никто из партнёров по банде так и не пришёл, но он и не ждал этого. Тем больше его удивило ощущение чьего-то присутствия.