Хищные тени тянули от древних колонн чёрные щупальца, спёртый воздух пах кровью, кислым потом, пылью и почему-то морской водой. Гескац сжимал свой меч, уже предчувствуя, что потеряет его до рассвета, а напротив, вместо кучки незнакомых зверей, стоял всего один силуэт. Это к нему текли тени со всех сторон – из них же и состоял призрак кошмара.
— Убийца!
Меч казался тяжелее кузнечного молота, а острие его дрожало. В свинцовых мышцах пульсировала неподъёмная усталость после тренировки.
В затылок ударил мокрый липкий страх, отняв ещё больше воли и пустив дрожь по ногам и рукам, но мышь не собирался сдаваться так просто.
— Ты убил его! Ты!
Мир качнулся на волнах тьмы, среди которых плыл этот огрызок площади, и силуэт напротив исчез, слившись с чернотой. Теперь страх не колол, пытаясь одним грубым ударом пронзить душу, и свербел неясным присутствием, словно резец протачивая железную волю. Размытое движение слева обратилось стремительным броском, скорости обессиленных рук едва хватило, чтобы успеть вскинуть меч и отразить удар ятагана. Во тьме силуэта проступил змеиный череп, истекающий бесцветным шёпотом: «Ты защищаешь одного вора, стремясь убить второго. Глупец».
Выпад снизу мышь встретил контратакой, но острие меча рассекло лишь бесплотные тени, опасность опалила спину, но чтобы вовремя обернуться и встретить новый удар потребовалось напрячь измождённое тело до хруста костей. Лёгкий ятаган ударил с такой силой, что запястья и предплечья заныли, а щупальца теней не ждали, норовили оплести острие, сделав его ещё неподъёмнее.
Силуэт набрасывался с разных сторон словно ветер, обдавая трупным смрадом и вонью просмоленной палубы. «Почему бы не убить обоих? Убей их всех. Всех воров. Всех убийц. Всех лжецов. Всех клятвопреступников». Каждое предложение сопровождалось выпадом, отразить которые становилось всё труднее с каждым вдохом. Лёгкие жгла бессильная ярость, а мех на щеках слипался в иголочки ни то от пота, ни то от слёз.
«Убей их всех».
— Убийство не решает проблем! — выкрикнул Гескац и не узнал собственный голос. Столь тусклым и слабым тот стал.
«Лжец. Ты жаждешь убить. Убей лжеца. Умри».
Меч прилип к теням, и не встретивший никакого сопротивления тонкий ятаган одним махом перерубил и шкуру, и мышцы, и позвоночник. Мышь затрепыхался, пытаясь схватить соскальзывающую голову – и когда открыл глаза, вновь зажмурился от яркого света.
Теперь его горло сжимала не смерть, а рука выдры. Подростка, но всё равно на две головы выше и заметно крепче. Краткая вспышка осознания выдернула воспоминание из омута ужаса: ему десять лет, уже не мышонок, но далеко не взрослый зверь. Четверо хулиганов только что задирали зайчонка, вздумавшего не делиться лепёшкой за право пройти по их улице. Он заступился за незнакомого мальчишку, и теперь в спину сквозь надорванную рубаху врезался рельеф цоколя, а горло сдавили крепкие пальцы.
— Грабитель, — беспомощный хрип вырвался вместе с последним воздухом.
— Это моя улица! И звери здесь тоже мои. И их вещи мои.
Голос детский, но интонации совсем не такие юные и наивные. А зверята вокруг носили алые платки и повязки Альмандиновых Корсаров. Задыхающийся разум изо всех сил боролся с наваждением, ведь столько лет назад ещё не было никаких «Корсаров», а городом правили совсем другие синдикаты.
Судорожный пинок ногой, как и тогда, отбросил хулигана на шаг, но в следующий миг в его руке сверкнул на ярком солнце знакомый меч, уже покрытый кровью – и пронзил брюхо мыши, проскрежетав по рёбрам и затянув в рану ослепляющую боль, пузырями всплывшую в череп и разорвавшую его изнутри.
— И твоя жизнь моя.
Вместо крика изо рта вырвалось только бульканье и ещё больше пузырей воздуха, а нутро теперь сжимала заливающая его солёная вода. Рывок руки вверх, и лапа Квейна смыкается на запястье, не давая уйти на дно.
— Что ж ты творишь? Чувствуешь же, что удочка тянет тебя сильнее, чем ты её! — корил его заяц, пока мышь выкашливал остатки воды, почему-то окрашенной теперь кровью. — Всегда ты так, держишься до конца, когда надо отпустить.
— Рыцарь всегда бьётся до конца, — первая попытка подняться не увенчалась успехом.
— Рыцарей давно уже нет, эта эпоха давно умерла. Как и ты.
Ледяная волна скользнула вдоль позвонков, лишь теперь мышь обернулся и различил скорбь на морде зайца, а затем увидел, что на его собственных костях нет ни капли плоти.
— Прости, — произнёс Квейн и взмахнул коротким мечом, подаренным другу туманным утром, разбивая череп мертвеца ровно в тот миг, когда тот пытался прокричать «не надо», не имея ни губ, ни языка, ни лёгких, ни гортани…
Резкий рывок вызвал целый каскад боли: сначала вспыхнули все едва успевшие затянуться раны, когда Гескац вскочил на постели, потом кто-то невидимый загнал клинья в оба виска и центр лба, а когда мимолётная потеря ориентации закончилась падением на пол – заныли и свежие ушибы.
С трудом забравшись обратно на соломенный матрас, он устало провёл ладонями по щекам и заставил себя восстановить дыхание, чтобы прояснились и мысли.
На резной прикроватной тумбе догорала оплывшая свечка, бросавшая отсвет на одинокий бронзовый ключ. У изголовья, рядом с подушкой, лежала стопка одежды, увенчанная котомкой. Наконец мышь увидел, что из одежды на нём только панталоны, а грудь, нога и руки обмотаны тугими повязками. Не просто ткань, судя по холодящему ощущению в ранах – кто бы ни накладывал их, он обработал отметины пиратского ятагана каким-то снадобьем.
Желания спать после лавины кошмаров не было и намёка, зато в горле першило от жажды, как в хактвапской пустыне. Ничем не примечательный яркий костюм в келепских мотивах оказался великоват, но подтянутые завязки и шнурки легко решили эту проблему. Всё равно в понимании любого келепца одежда должна быть мешковатой, чтобы пёстрые полосы или ромбы играли на многочисленных складках. Ключ скрипнул, отмыкая давно не смазанный замок, и разболтанная дверь отворилась. В нос сразу ударил запах дрянного пива, тушёных овощей, жареной рыбы и дешёвых благовоний, а уши затопила размеренная мелодия лютни, которой подвывали два пьяных голоса.
«Выпей сладкого вина, оно излечит душу!»
«Лейся, лейся эликсир, голову вскружи! Возвернись моряк домой, ждёт тебя красотка!»
«Отпусти меня Тифигдос из морей на сушу!»
«Лейся, лейся эликсир, голову вскружи! Возвернись моряк домой, ждёт тебя красотка!»
Вино бы сейчас точно не помешало, потому что Тифигдос зачем-то раскачивал весь трактир.