Лис покачал головой, и теперь Гескац его узнал – тот самый, кто предлагал поискать похищенную у него под хвостом.
― Я ценю бескорыстную доброту. Глупо, но благородно. Раз вам не нужно золото, примите благодарность от той, за чьё сердце мы сражались, ― он махнул рукой стоящей в трёх шагах юной лисичке.
Сброшенный капюшон упал на плечи, обнажив большие треугольные уши с белыми кончиками.
― Спасибо. Я не желала им зла, и мне будет приятно знать, что они вернутся домой.
Ироничная фраза на фоне обещания старого лиса.
Квейн мысленно отметил, что вернутся не все – трое остались лежать на склоне и станут кормом для ворон, а ещё двое, кого утащили товарищи, едва ли протянут полтора дня пути. Гескацу такого утешения тоже не хватило, судя по поникшим плечам.
― Неужели нельзя было иначе? Ведь любовь – чувство светлое и непорочное, оно не может порождать кровопролитье! Почему было просто не уйти, не знаю, оставив записку?
Как это часто бывает, излагаемые не в меру романтичным зверьком мысли, ещё и с таким сосредоточенным выражением мордашки, заставляют окружающих зверей сердиться. И, по совершенно непонятной даже самим Ушедшим причине, крайне редко «сердитость» превращается в агрессию.
― Ты не знаешь моего отца! ― лисичка вспыхнула, но когда рядом появился стройный лис и мягко приобнял её, снова смягчилась. ― Он бы достал меня хоть в Рохорре… потому что обещал меня хактвапскому купцу.
Оставалось лишь смириться перед суровой обыденностью Эпохи Ветров – юные лисицы слишком часто становятся желанной разменной монетой для самых разных сделок. Не только из-за славы рыжехвостых как лучших любовников, но и из-за того ореола сладкоголосого изящества, который вокруг лисьего образа возвели лакьяры. Законодатели моды соблазна для всего Алагоса и авторы этикета любви. Квейн и Гескац переглянулись, и ни один не нашёл аргументов, а подошедший третий лис, самый взрослый из всех, предложил:
― Мы идём в Бривирт, раньше свернуть всё равно некуда. Если хотите – можете составить компанию. Меня зовут Раиньян, и я могу обещать вам безопасность в пути.
― Наши пустые кошельки куда вернее защитят наш путь, ― заяц дружелюбно усмехнулся и похлопал по поясу. ― Но мы не собирались останавливаться. Разве вам не нужен привал, чтобы раны хоть немного затянулись?
Ответил один из зайцев, обшаривающих мёртвых дреннцев:
― Не собираюсь дожидаться тут погони. Раньше уйдём в горы – меньше проблем прилипнет к хвосту.
― К твоему-то? ― хохотнула выдра, беззлобно пнув длинноухого под упомянутую часть тела, и сама принялась обыскивать сумку мертвеца. ― Като и Квельгена иди лучше похорони, трофеи потом поделим.
― Почему я?
― Потому что я так сказала. Пошёл! Пока я добрая…
Чем дольше Гескац находился в обществе горцев, тем большее отвращение испытывал – типичные разбойники. И юная лиса очень скоро станет такой же. А он, рыцарь, гордившийся своими убеждениями, достойными древних королей, помог им отнять жизни добрых зверей. Успокаивало лишь осознание, что по следу пришли звери из дреннского синдиката – такие же циничные, беспринципные и жестокие, которые ровно так же обшаривали бы тела без капли стеснения.
― Мы пойдём вперёд, ― наконец принял он решение. ― Возьмём вещи и будем впереди. А к вечеру всё равно на один привал вставать.
Вопреки желанию мыши, путешествовать раздельно не получилось: пока они с товарищем возвращались за брошенным в укрытии снаряжением, горцы успели и закончить с мародёрством, и присыпать камнями своих павших сообщников. Три тела дреннских жителей просто свалили в ближайших зарослях.
Дальнейшее восхождение сопровождал лишь шёпот гор, пока путники не разбили привал: тяжелораненых у горцев было двое, кроме белки крепко зацепило и виновницу торжества, поэтому все спешили добраться Бривирта как можно скорее, не тратя силы на пустую болтовню. Костры тоже разожгли чуть поодаль: Квейн и Гескац следовали доброй традиции ничейных земель и не собирались доверять незнакомцам, равно как и те не позвали к огню бывших союзников.
— Всё думаешь, правильно ли поступил? — заяц менял пропитанные кровью хлопковые ленты на свежие – рана лёгкая, но всё ещё неприятно саднила при движении.
— Думаю. Да, я выбрал сторону любви, но…
— Но романтизм старых легенд не похож на суровую действительность?
— Я следую идеалам, сгинувшим века тому назад. Это… так печально.
— Но ты следуешь им.
Гескац лишь задумчиво молчал, и Квейн продолжил:
— Старые идеалы умерли, потому что закончились звери, живущие ими. Не стало больше королей, не стало их благородных рыцарей… не стало славных традиций чести. Но ты – живой пример тому, что легенды способны не только умирать, но и возвращаться. Пусть ты идёшь не самой проторенной тропой, зато тебя на ней сильнее видно.
— Хорошо ли это?
Заяц на этот раз сам погрузился в собственные мысли под треск костра.
Для отшельника нет ни хороших путей, ни плохих – есть лишь баланс гармонии. Между жизнью и смертью, строгостью и лаской, любовью и ненавистью… конечно же между добром и злом. Избыток чего угодно нарушает гармонию, а нарушенная гармония ведёт к смятению умов и сердец, рано или поздно обращаясь катастрофой. Но все эти слова Квейн не мог озвучить другу – его кредо чести слишком далеко отстояло от гармоничности мира. Рыцари не хранят баланс – они защищают то, что считают правильным, уничтожая противоречащие им постулаты вместе с носителями. Смещают саму гармонию, чтобы те, кто хранят баланс, берегли новое его понимание. Как паладины Вереб-Тайчи, искореняющие Порчу везде, где бы ни заметили хоть призрачный её след, или рыцари Рауа, готовые срубить хоть гору ради исполнения своей клятвы. Гескац не сможет выжить в мире, состоящем из оттенков серого, а кто, как не художник обязан раскрасить для него это полотно?
— Мир… стал меньше, мой друг. Разбит на маленькие черепки. Ныне Кародия для нас почти что миф, а встретить леопарда на другом конце Алагоса – всё равно что разыскать прижизненный портрет Ушедшего. Ну может не для нас лично – мы же путешествуем. Для тех, кто всю жизнь остаётся там, где родился. Но когда мир вокруг уменьшается, мы, звери в нём, становимся гораздо больше, не находишь? Никто более не взмахнёт рукой, меняя местами горы и моря, нет больше тех, в чьей тени мы чувствовали бы себя лишь песчинками. Но остались мы сами, как пел в «Ветре Перемен» Пестроухий Котто. Твой след не затопчут сто тысяч ног, а твой голос не заглушит глас Ушедшего, и мы с тобой, мой друг, сегодня, прямо здесь и сейчас, меняем мир вокруг каждый день. Куда сильнее, чем зверь из прошлых эпох мог бы даже мечтать.
Вместо мыши отозвался голос со стороны:
— Очень интересный взгляд. Не зря говорят, что монахи заг-тайчи себе на уме.
На границе ореола света костра стоял заяц из банды Раиньяна, без оружия и дублета с ламелями. Простую рубаху украшал яркий размашистый орнамент в местной традиции.
— Простите, что побеспокоил вас, но ведь ты, Квейн – отшельник?
Воспитанник монастыря перевёл взгляд на огонь и чуть дёрнул носом, выражая своё отношение к этому прозвищу.
— Я предпочитаю слыть художником. Но твои глаза не обманывают тебя…
— Ароло.
— Ароло. Я действительно знаю учение, о котором ты говоришь.
— Мы сразу поняли, ты ведь голыми лапами уложил двоих вооружённых зверей!
— Это не повод для гордости, — вставил слово мышь. — Мой друг – известный в Тиканипе художник, и как ты мог заметить, со словом он так же виртуозен, как и с кистью. Вот что по-настоящему красит зверя.
Ароло почему-то хохотнул, сразу же спрятав смешок в притворном кашле, и Квейн высказал предположение, высмотренное в языках пламени:
— Вы хотите, чтобы я спас раненых?
— Как ты… как ты догадался?
— Я монах, но не отшельник. Я жил среди зверей и знаю слухи о нашем учении. Молва гласит, что мастер заг-тайчи способен на лету сбить стрелу, голыми руками сразить воина в латах, пробежать по водной глади, обходиться без сна… и исцелять.
Горец поник и кивнул, в опущенном взгляде рыжее сияние костра высветило болезненную скорбь.
— Кажется, Илекьяса не переживёт эту ночь…
— Та девочка, из-за которой всё и случилось? — Гескац удивлённо вскинулся. — Но ведь она говорила с нами сразу после боя, да и потом шла со всеми…
— Храбрилась она. Сама думала, что рана лёгкая, и другим не дала посмотреть, а теперь, вот, горячка у неё началась, теперь даже встать не может…
— Куда её ранили? — нахмурился Квейн, не отводя от огня взора.
— Стрелой плечо задело, с виду ничего особенного было, она и рукой двигать могла раньше.
― Последний миф – не правда, Ароло. Я не храмовник Скиппы и не владею целительными чарами. Я попробую помочь, но не жди от меня чуда.
В лагере горцев уже повисла гнетущая тишина, все понимали, сколь нелепой станет смерть лисы, ради побега которой уже отдали жизни пятеро зверей, а хуже всех приходилось её ухажёру – на нём сейчас морды не было. Квейн присел над часто и тяжело дышащей лисичкой, одолженным у ближайшего зверя кинжалом срезал рукав, и приложил пальцы к набухшей горячей плоти. Не требовалось каких-то потаённых знаний, чтобы понять, насколько плоха рана. Без исцеления оставшийся день пути девчонка вряд ли переживёт, и уж точно не сможет идти по серпантину самостоятельно.
Долгий вдох, плавный выдох, шум гор расслоился на ветер, шорох вереска, уханье филина и дыхание стоящих вокруг зверей, а запах распался на оттенки костра, давно нестиранной одежды, трав, махорки, пива и тушёного мяса с грибами. Квейн объял своим внутренним восприятием мир вокруг, уловил ритм собственной пульсации жизни, резонирующей с миром как единое целое – и ткнул двумя пальцами в основание шеи лисы. Её жизнь ожидаемо билась в полнейшей дисгармонии. Суматошные всплески пульсаций то заходились агонией лихорадки, то истаивали, утекая вовне тела и вымывая из несчастной жизнь быстрее, чем накатывающие на берег волны стирают песчаный замок.
Кратчайший миг единения с мирозданием снова развеялся с новым выдохом, и ночь утратила подавляющую все чувства глубину, а мир, из чего-то древнего, немыслимо колоссального и живого, снова обратился горным склоном у старой каменистой дороги и лагерем.
Уши зайца, поднявшиеся было с притоком внутренней духовной силы, снова легли на спину.
― Она умирает. Я не Ушедший и не храмовник, не в моих силах исцелять наложением рук гноящиеся раны.
― Но ведь ты отшельник! ― вспылил юный лис, на глазах у которого угасала в горячечном бреду Спелираты его любовь. ― Твоё искусство написано самими Ушедшими!
Квейн поднялся и мрачно обернулся к юноше:
― Заг-тайчи – философский трактат, а не свиток исцеляющей молитвы. Всё, что в моих силах – отправить девочку в предсмертное забвение.
― Она и так на полпути, ― хмыкнула выдра – её, кажется, гибель лисицы ничуть не смущала.
― Она выгорает словно промасленная ветошь, а я могу превратить это в тление углей. Жизненные потоки в ней замедлятся настолько, насколько это возможно, но вывести её из летаргии сможет лишь настоящая магия.