На губах шакала проявилась бледная холодная улыбка.
― Кто говорил о войне? Вы понятия не имеете, что это такое.
― Что за бред? ― с возмущением вскинулся Гескац. ― Теперь ты будешь говорить, что резня одного синдиката против другого – не война? А что это тогда?
― Скучные будни Карукена. Ты слишком привык к вежливости в Келепии. Здесь такой товар не в чести.
― Вежливость – не товар, она элементарный способ зверей жить вместе в одних городских стенах… всё это сейчас не важно! Я не собираюсь сражаться на стороне синдиката против другого синдиката! Мало мне было твоей лжи с теми куницами…
Тигрица снова перевела разговор в беспокоящее её русло:
― Аркана порочна, Шинчахальс, направляя её на разум случайных зверей, ты нарушаешь гармонию мира. В естественном порядке вещей вести диалог и иногда не находить ответов на вопросы, которым ещё не пришло время. Чтение мыслей – путь к твоему собственному упадку.
― Должен ли я трактовать ваши возражения, как желание самостоятельно продолжить своё путешествие?
Квейн грустно улыбнулся:
― Теперь? После того, как весь город теперь будет знать, что мы твои знакомцы, что прикончили зверей из местного синдиката? Неплохо сыграно, Шинчахальс, я в деле.
― На этот раз я помогу тебе, но впредь сначала говори о подобных планах со зверьми, разделившими с тобой один путь, ― смирилась и тигрица. ― Или твой наёмник должен будет обходиться без сна, пока я близко.
У Гескаца разве что пар из ушей не валил. Из-за проклятого пустынника он сам теперь должен будет мало чем отличаться от злодея! Да, разумеется ему нужен боевой опыт для развития своих навыков, но не таким же образом! Под взглядами всех остальных зверей он смог немного умерить праведный гнев и поймал за хвост неприятную мысль: если не таким образом – то каким? С кем ещё возможно сразиться не на жизнь, а на смерть, под хоть сколько-нибудь благородным предлогом?
― Я… ладно, хорошо! Мой меч с тобой, Шинчахальс! Но я требую: никаких ненужных жертв! Если можно бить не насмерть – мы бьём не насмерть.
Аш-Алари и Квейн вразнобой высказались «за», даже арканист равнодушно пожал плечами и кивнул, но Джайгар рассмеялся:
― Простите, неженки, но я не насмерть бить не умею.
― Мы же тренировались с тобой, и ты…
― Не умею.
Обычно радушные кародийские изумруды сверкнули на этот раз так сурово, что мышь подавился возражениями.
― И ещё! Мы ведь должны, я не знаю, какую-то премию получить или приз за нашу… помощь?
― А-а, мне начинает нравиться ход твоих мыслей, голохвостик!
― Я видел вереницу рабов! И значит, где-то здесь их продают. Я собираюсь выкупить как можно больше сломанных судеб, так и знайте!
Шакал оставался внешне бесстрастен, но в сухом голосе слышался скепсис:
― В Тиканипе ты тоже всё время выкупал рабов?
― В Тиканипе о рабах заботятся согласно кодексу гворзудиамо! Звери же, которых я видел здесь… нельзя до такого состояния доводить разумных зверей!
Квейн радостно поддержал друга:
― Наконец твой первый героический поступок, мой друг! Покажем Карукену, что в мире есть бескорыстные и благородные звери!
Когда одна из дочек трактирщика принесла ужин, Квейн и Гескац наконец-то смогли ощутить аромат свежей выпечки – то, по чему они так тосковали в горах и предгорьях.
― Мой друг, впервые за сколько дней мы так вкусно поели и сможем поспать под крышей, а ты всё такой же хмурый. Что тревожит твоё сердце?
― А сам-то как думаешь? ― Гескац покосился на умиротворённую заячью физиономию и выдохнул, пытаясь хотя бы отчасти сбросить бремя своих терзаний, он не хотел быть резким с Квейном. ― Я… начинаю теряться в том, что делаю. Вначале я был одержим жаждой мести – да, это порочное желание, не ведущее ни к чему кроме замыкания бесконечного круга насилия, и я смог это понять… но что теперь? Аш-Алари пока ещё с нами, а я не знаю, с чего начать. Как… эх! Я просто рад, что она пока рядом и у меня есть время подумать. Но гораздо больше меня бесит пустынник! Что он вообще вытворяет? Сначала порченные руины, теперь интриги синдикатов… да тут даже синдикаты не как у нас! Эти – натуральные бандиты, кто вообще додумался эти шайки синдикатами обозвать? И вот мы теперь влезаем во всё это… кхм. Влезаем в это, в общем. Разве таков путь рыцаря, Квейн? Я… я думал, мы будем защищать местных жителей от разбойников, убивать чудовищ, нападающих на селян… думал, я буду героем, а не опавшим листом на ветру.
― Путь рыцаря – это путь героя, мой друг. Ты сам столько рассказывал об этом. А разве может путь героя быть лёгким?
― Он сложен не сражениями, а тем, что я теряюсь, что мне делать! Все добродетели – храбрость, честь, самоотверженность, верность, любовь… Как их вообще соблюсти здесь?
― О, поверь, мой друг, битвы с внутренним врагом всегда намного тяжелее сражений с бандитами. Неужели ты сдашься в самом начале этой битвы?
Мышь осуждающе взглянул на зайца, но смог только устало вздохнуть.
― Если бы не ты – не знаю, смог бы я продержаться. Как ты остаёшься таким спокойным?
― Я смотрю на мир глазами художника.
― Такая себе панорама.
― Отнюдь! Отнюдь, мой друг, ― Квейн мягко рассмеялся. ― Хорошая картина – это всегда игра контрастов. Не бывает яркого света без глубокой тени, и не бывает яркого главного плана без приглушённых тонов задника. Мы ведь с тобой келепцы, кому, как не тебе это знать?
― Сейчас ты говоришь скорее как лакьяр, это они ведь придумали делить картины на передний и задний планы. Древние художники так не делали.
― Неплохая мысль, между прочим. Но я всё же считаю, до нас просто не дошли холстовые картины. Путешественники ведь находят только фрески, а там свои законы. Но я не о том. Моему сердцу милы яркие краски Тиканипа, без сомнений, но я столь же счастлив видеть и остальные краски Алагоса. Горы никогда не бывают серыми, но это трудно познать зверю, не поднимавшемуся в них, а Порча – это не просто чернота и лиловый отблеск, это оттенки ужаса, отчаяния и сломленности. Но как изобразить их, никогда не испытав лично? И вот теперь предо мной Ветроволнье. Я только начал вглядываться в его краски, но уже вижу мир, совершенно не похожий ни на горы, ни на Новую Келепию. И сердце моё поёт, мой друг! Оно мечтает узреть всю глубину этой картинной галереи, что зовётся Ветроволньем.
Мышь провалился в пучину задумчивости, свалившись туда со скалы с небывалым равнодушием к мгновению настоящего. Образы из легенд прошлого и мысли о неприглядных встречах в будущем смешались в толще над головой, медленно колыхающей течениями тонущее тельце.
Что значит быть героем? Кажется, теория и практика здесь разошлись широковато, чтобы шагать по ним на коротких мышиных ногах. Вступить в смертельный бой оказалось куда проще, чем выбирать врагов и союзников. Меч – крайне решительный и прямолинейный собеседник, не терпящий колебаний. Прямо как Джайгар. И из него настолько же никакущий советник…
Наутро трое зверей прошли через ворота городской стены, как величественный двухмачтовый гиндфлим проплывает над лоскутным покрывалом маленьких парусов обнионов. Стройную лису, носящую яркие одежды и нарочито подчёркивающую фигуру броню, знали слишком многие, чтобы задавать ей вопросы. За ней призраком шествовал шакал, и сухой ореол пугающих хактвапских сказок стелился за его пропылённым плащом шлейфом отчуждения. Замыкал шествие настоящий обелиск из пятнистой шкуры и бронзы: Джайгар начистил единственный оставшийся наруч и кирасу, и выщербленный следами множества боёв металл теперь сиял в солнечных лучах, внушая ещё больше трепета случайным зевакам. Над толпой мышей вся троица выделялась достаточно, чтобы весь Карукен замер в ожидании.
Город оказался очень тёмным: на скошенных конусах и пирамидах саманных домов повсюду торчали деревянные, а то и соломенные шалаши. Некоторые почти сливались со зданиями под собой, образуя вполне пристойного вида мезонины, но некоторые напоминали струпья на больных телах города.
Растрескавшаяся штукатурка кое-где пыталась скрыть старые рассохшиеся кирпичи, но большинство домов оставались нагими в своей нищете, однообразные, как мышиная община, рождённые строителями в муках борьбы за выживание и медленно умирающими теперь, обречёнными так никогда и не увидеть прекраснейшей лепнины южных сородичей или лазурных изразцов северной пустыни.