― Обычно слова складывают, чтобы морочить голову, ― расслабленно откинулась назад выдра, опёршись на локти. ― Если есть чего по делу сказать – так много слов не нужно.
Ответил ей Ароло:
― Это как инструменты. Ну, слова. Да, чтобы доску к доске приколотить – и пары гвоздей достанет, и правда. Так ведь можно же резьбу сделать красивую, покрасить ещё… ну, чтобы глаз радовало.
― Именно так, ― подхватил Гескац. ― Наши чувства – это инструменты, чтобы ощущать мир вокруг, но в наших силах преобразить мир, чтобы душа воспарила над бренным бытием. Душа низменная, не знающая красоты мира, умеет совсем мало – в основном есть, испражняться, да когти выпускать и челюстями щёлкать. А вот душа возвышенная, познавшая любовь Акоты, ищет красоты в мире. Одежды не тёплой и удобной, но красивой, домов не просто для защиты от непогоды, но для уюта, а городов не таких, где звери живут толпой по принуждению и страдают от грязи, блох и вони сточных канав, но процветающих, которыми горожанин станет гордиться, и которые захочет защитить. И рыцарь должен защищать эту красоту и тех, кто её взращивает. Воитель, презревший красоту мира и зверей искусства, рыцарем считаться не может.
― Слушай, а где любовь к жене-то? ― не выдержал белка, и куница сразу рассмеялся: ― А нету! Ха, потерял ты её!
― Не будь у меня дырки в боку…
― А она у тебя есть. Вот дырка есть, а жены нет. Ха-ха-ха-ха!
Метко брошенный камень попал кунице аккурат в лоб, что вызвало смех уже у остальных зверей Раиньяна, и заяц обнадёжил маленького рыжего спутника:
― Ничего, вот вернёмся в деревню – ещё раз попробуешь. Она точно согласится.
― Ну тебя.
― А ты ей балладу напиши! Ну, вроде как любовь Акоты будет. О как. Она точно растеряется и скажет «да».
Этот аргумент пришёлся белке по нраву, судя по тому, каким задумчивым стало выражение его мордочки, а мышь тем временем продолжил:
― Любовь к семье – это последняя, третья любовь. Любовь Пашгака. Не зря же его зовут Хранителем Очага.
― Я слышал, его зовут Хранителем Знаний, ― возразил Ароло, но в глазах его горело любопытство – заяц скорее хотел побольше услышать, чем оспорить слова попутчика.
― Так и есть, из-за того, что его всегда почитают мыши, а все схолы да гимнасии, где в городах учат зверят, обычно мышиные. Немудрено, что и Пашгака иногда считают покровителем учения, а не семьи. Но вообще-то это всё связано! Один зверь, лишённый заботы и корней, обречён на тяжкую участь: вся его жизнь только у него в лапах, а стоит руке ослабнуть – так и жизнь покатится под откос и её уж не словить. Где уж тут о науке думать? А вот зверь, не переживающий о выживании, у кого хватает времени отвлечься от бытовых тягот и заглянуть в реку мыслей – вот такой зверь может заняться и учением, что своим, что чужим. И мыши испокон веков берегут традицию учения мышат. Так вот, очаг семьи – это опыт старших поколений и энтузиазм младших. Все заботятся обо всех, и когда один зверь чувствует, что жизнь его становится слишком тяжка и тревожна, его выручает семья. И не зная любви к своей семье – не получится заботиться о ней, да и семья едва ли будет беречь нерадивого отпрыска, который не отвечает любовью даже на материнскую заботу. И любовь к жене – лишь маленький кусочек любви к семье. Любовь к детям, к родителям, к братьям и сёстрам – это всё необходимые для мирной жизни качества что для рыцаря, что для простого зверя. Рыцарь же, как о детях, должен заботиться о простых зверях, а как родителей почитать короля и его свиту. И чувства при том должны быть взаимны, иначе такая семья станет хуже ямы со скорпионами!
Белка почесал себе за ухом:
― Как-то… не так я себе любовь к жене представлял…
― У тебя просто любовь Тисик, ― любезно предложил куница свою версию. ― Просто удовольствия хочется, а к ответственности и детям ты не готов.
В следующий миг он уже спрятался за спиной зайца, видя как товарищ опять начал шарить по земле в поисках камешка.
― Так значит, ты у нас идёшь путём рыцаря? ― обратилась Нарми к Гескацу, сейчас снова расслабленная и оттого кажущаяся даже милой. Обманчивость выдрьей внешности сейчас играла как никогда.
― Да. Я встал на этот путь, но… пока мне тяжело даются шаги. Мир забыл о рыцарях и… иногда я не уверен, правильно ли поступаю, что ворошу историю в поисках утерянных идеалов. Как сейчас. Я надеялся защитить любовь Илекьясы, а в итоге…
Нарми долго молчала, глядя в огонь, а затем встала, обошла костёр, и села в паре шагов от юного лиса, дрожащий рукой поглаживающего щёку повисшей над пропастью смерти любимой.
― Ит?.. Прости.
Прозвучавшее слово оказалось столь неожиданным, что замер не только тот, кому оно адресовалось, но и вступившие в жаркий спор заяц, белка и куница.
Лис поднял взгляд, полный боли, и на этот раз в глазах выдры отразилось сострадание.
― Про долги… забудь, что я сказала. Мы все знали, на что идём. Просто… не дай нашим поступкам обратиться прахом, ладно? Мы её спасём.
Юноша дрогнул, на ресницах заблестели слёзы, и в следующий миг он отвернулся, утирая морду кулаком.
― Эликсир спасёт её, ― уверил Ароло, а затем послышались слова утешения с разных сторон. Лишь Нарми молчала, глядя теперь на далёкие звёзды и будто вслушиваясь в их молчаливые мысли, да Квейн отрешённо катал в ладони кусочек подгоревшей корки от съеденной лепёшки.
Лишь раз, тогда ещё зайчонок, он видел, как старший монах так замедляет сердце зверя, чтобы спасти его от неминуемой смерти и дать срок жизни до прибытия храмовника. Он читал трактат, но сейчас совершенно не был уверен, что всё вышло как надо, и что Илекьяса ещё откроет глаза в будущем. Мир живёт по своим правилам, звери принимают неверные решения и расплачиваются за ошибки – кто чем. Квейн вмешался в чужую судьбу, нарушив гармонию мира. Прикоснулся кистью своего видения к реальности, а не холсту, и теперь пытался понять, насколько верно поступил.
Утро спутники застали уже на ногах, с одной стороны чувствующие мстительное дыхание Дренна, а с другой страждущие увидеть огни Бривирта и спасение для умирающей лисы. Солнце поздней весны быстро затопило горные ущелья и долины жарким маревом, и тащить носилки стало сложнее. Итезьиса пришлось едва ли не силой заставлять уступить место другому, и убедил страдающего от отравленной горечью любви юношу лишь аргумент о неизбежной потере темпа, если он выдохнется и замедлит всю группу.
Затемно до деревни дойти не успели, да и на заре тоже – пришлось отпугивать свалившегося с небес грифона. Чудовищная тварь Порчи, покрытая перьями пополам с чешуёй, клацающая клювом вполовину роста мыши и размахивающая когтями, каким не то что нимакрис, вердекар бы позавидовал, огласила оглушительным клёкотом горную тропу. Лишь этот визг позволил избежать жертв, заранее предупредивший всех об угрозе.
Звери Раиньяна бросились врассыпную, на ходу вскидывая луки, а Квейну и Гескацу оставалось лишь встать возле Итезьиса, выполняя одновременно роль живого щита для неспособной постоять за себя лисы, но в то же время и приманки.
К счастью, чудовище оказалось нетипичное для порождений Порчи: получив с десяток стрел во все места и меткий укол в глаз от героя-любовника, грифон вновь яростно заклекотал и несколько раз ударил крыльями, выбрасывая себя всё выше и выше, пока не смог взметнуться за ближайший утёс. Обычно монстры сражаются до конца, ни капли не переживая о собственной сохранности.
Когда Гескац озвучил это наблюдение, Нарми поделилась местной легендой:
― Говорят, когда Тифигдос убил Акоту и создал Волнорезы, крупицы души Акоты осели в душах порождений тёмной магии, привив им любовь к жизни. Прямо как в твоих байках – любовь Акоты, ― выдра с иронией хмыкнула.
Миф дополнил куница:
― В этих краях звери, когда видят как с неба опускается хвостик от семечки одуванчика, так это и называют – крупицей Акоты. Считается, если ты подставишь ладонь, и хвостик её не облетит – большая удача в твоей жизни будет.
― Но удача же – удел Малитики?
― Я тебе что, буквоед трясущийся, знать кто там кого уделывает? Так говорят, хочешь – верь, хочешь – нет.
― Удача – слово очень многогранное, ― пришёл на помощь Квейн и хлопнул друга по плечу. ― Малитика покровительствует авантюристам, охотникам и странникам, но ведь и в жизни простых зверей есть место удаче? Кому позаботиться об их невзгодах, как не Акоте?
― Пока я чувствую, как за мной только Тифигдос со Спелиратой приглядывают, ― проворчал маленький рыцарь.