Жаркое солнце изливало на Ветроволнье летнее марево, но лучи безвредно дробились на весёлые блики в журчащей воде и расплёскивали не тяжёлый зной, а приятную свежесть. Подземные воды выходили на поверхность в трёх местах – пара родников в предместьях стекались в одно миниатюрное озерцо, пускающее ручей куда-то в бескрайнюю степь, а третий обстроили забором в незапамятные времена, и теперь особняк со свежей водой на территории гордо именовался «дворцом», занимаемый лучшим синдикатом города. Глинобитные стены даже оштукатурили и выкрасили в яркие цвета на келепский манер, а у крыльца главного входа стояла статуя из песчаника, изображающая нынешнего главу. При должной фантазии в изваянии можно было узнать невысокого крепко сложенного лиса с большими ушами.
― Твой приятель переживёт этот день, но мне и правда интересно, как ты думаешь осуществить то, что предложила, ― Златохвост поднял медную килику, принюхался к вину, но пока лишь посмотрел поверх пряной амброзии на собеседницу.
― Я южанка, и я кое-что знаю о том, как ведутся дела на юге. Наёмные клинки и личные воины – это большая сила, но паутина лжи и знаний может быть ещё опаснее, ― Сердцеедка устроилась напротив, с ногами вытянувшись на скамье и грациозно опёршись на подлокотник.
Судя по обустроенному внутреннему дворику, лис умел ценить красоту, а она умела орудовать красотой достаточно искусно, чтобы поза, кружева, взгляд и тембр голоса делали убедительнее её предложение.
― Это лишь слова, дорогуша. Я вижу по тебе – ты не простая швея и кое-что от жизни брать умеешь, но теперь, когда я исполнил свою часть сделки, я жажду услышать детали. Как ты намерена заставить Карукен проиграть без боя?
Белка улыбнулась одной из самых обаятельных своих улыбок, а потом стрельнула глазками в сторону второго лиса, устроившегося неподалёку – Янтарь был правой рукой главы и сейчас только делал вид, что всего лишь подносит вино и фрукты. Его мнение имеет огромное значение, поэтому и ему должна достаться толика очарования.
― Карукен – это единственный перевал на ближайшие лиг тридцать в обе стороны. Волей-неволей через них идут многие путники и грузы. Это богатый город.
― Богатый и коварный, я знаю. Продолжай…
― Я хорошо знаю алчных зверей, подсевших на золотой дурман. Золота никогда не бывает достаточно, и зверь, распробовавший богатство на вкус, жаждет ещё. Всегда.
― Я тоже не беден. Не хочешь ли ты сказать, что и мой разум затуманен этим дурманом?
― А разве это плохо? ― в голосе куртизанки сквозило возбуждение окружающей лиса роскошью, и даже самый чуткий зверь не разглядел бы в ясных беличьих глазах презрение к пыльной нищете Иренетаца, выглядящей сломанной медной брошью, втоптанной в грязь на фоне лучезарного дворца под названием Тиканип. ― Я сама обожаю блеск солнца в металле, так почему бы двум любящим золото зверям не разыграть как зверят тех, кому этот металл не нужен?
― Ты и правда бриллиант среди моих гостей, ― в слащавой улыбке лиса тоже недоставало искренности, зато с избытком было желания, пока разноцветные глаза скользили по пленённым парчой и кружевом изгибам тела. ― А бриллианту нужна достойная оправа. Но как мне верить блеску Ламии в твоих гранях? Ты предашь меня при первой возможности, не правда ли?
Лисья узкая морда на миг обрела опасные черты готового к броску хищника, но не моргнув глазом белка улыбнулась ему, и тот ответил взаимностью, раскрыв розыгрыш. Они оба слишком хорошо помнили прошлые пару ночей. Златохвост всё ещё страдал от учащающегося сердцебиения, стоит лишь обратиться мыслями к медовым мгновениям прежде невиданного мастерства, а Сердцеедка прекрасно умела чувствовать, когда сердце мужчины кричит громче голоса разума. И не только сердце.
― Карукен знает, что ты, Костолом и Гадюка жаждете мести. Они знают, что вы призвали кочевников и наёмников. Знают, что оружейники Иренетаца опустошили свои запасы хорошей стали. Знают, что вы готовитесь к войне. И они тоже к ней готовятся. Но есть кое-что, к чему вы в Ветроволнье не привыкли, зато чего с избытком хватает и южнее, в Лакьяраке и Келепии, и севернее, в Хактвапе.
― Интриги?
― Интриги. Сколько в Карукене синдикатов?
― Восемь главных и ещё полтора десятка маленьких, не крупнее полудюжины зверей.
― А здесь – всего три. Три главы могут ненадолго договориться, их союз может быть достаточно прочным, но восемь? Никогда.
― А-а, начинаю понимать… ― на этот раз хищная улыбочка была обращена не к собеседнице, а к мечтам о сладкой победе, и Сердцеедка про себя усмехнулась: ошейник уже на лисе, осталось прицепить поводок.
― Вот именно. Иренетац для них – всего лишь старый сосед, репей под хвостом, но гораздо важнее для зверей, сидящих на берегу золотого ручья – не дать зачерпнуть оттуда тем, кто сидит рядом. Друг друга они ненавидят гораздо сильнее, чем вас троих.
― Почему ты в этом так уверена?
― Такова природа зверей.
― Ты… не слишком веришь в зверей.
― А ты?
Он ответил смехом одобрения.
― Так значит, ты думаешь стравить друг с другом карукенские синдикаты? Как?
― Доказательствами измен… ― белка выдержала драматичную паузу как заправский лицедей, дающий пьесу в амфитеатре, и когда Златохвост подался вперёд, томно продолжила: ― Я смогу сделать так, что одни синдикаты Карукена уверятся в том, что другие сговорились с вами переделить влияние в их городе. Чем сражаться с вашим войском бок о бок, они будут мечтать перерезать друг другу глотки, они увидят друг в друге предателей и лжецов.
― Твои слова ласкают мой слух, но сможешь ли ты воплотить их в жизнь?
― Дай мне попробовать, милый. Если у меня не выйдет – война случится всё равно и пройдёт так, как прошла бы и без этого. Если у меня получится – ты возьмёшь столько добычи, сколько Иренетац не видел в этой жизни.
― И я желаю видеть на груде этих сокровищ свой бриллиант.
― Во всём лакьярком блеске.
Они выпили вина, отсалютовав друг другу киликами. Белка не подала виду, что распробовала резкую кислоту недобродившего винограда за дешёвыми пряностями, а вкус лиса заглушали грёзы наяву.
Рамьен ощущал необычайный прилив энтузиазма, никогда прежде ему не приходилось плести в своей глуши чего-то сравнимого с предложенными белкой интригами, и всё же сейчас всё внутри него горело желанием попробовать. Впрочем, он расценил этот жар несколько иначе, о чём и намекнул собеседнице с врождённым лисьим шармом. К вящему его разочарованию, та пожелала сначала навестить спасённого товарища, но томление только насыщает блюдо вкусом, и глава синдиката дал ей такую возможность. Почти сразу её ухода подле появился Янтарь. Чистокровный рыжий лис был выше и стройнее, но не обладал каким-то внутренним необъяснимым шармом метиса.
― Ты правда хочешь поступить, как она сказала?
― Я хочу её. Это то, что важно сейчас.
Помощник хмыкнул – он и сам не мог отрицать противоестественную привлекательность южанки.
― Ей нельзя верить.
― Я и не собираюсь. Я похож на дурака? Но она права – в случае успеха мы многое приобретаем, в случае провала – ничего не теряем.
― Она предложила тебе это, чтобы ты помог ей вытащить куницу из лап Дар’Фхашеса, и ты испортил отношения с тридцатью опытными наёмниками ради неё. Что скажут Гадюка и Костолом?
― Ничего, если всё получится. Я отправлю с ней палача, чтобы у красотки не возникло дурных мыслей вдали от меня.
― А если не получится?
― А если нет… два года назад Костолом стал одним из нас ровно потому, что Шкуродёр не смог сдержать обещаний.
― Рад, что ты понимаешь последствия.
Златохвост поднялся, не опуская килики подошёл к помощнику, поправил свободной рукой его воротник… и схватил за подбородок:
― Война непредсказуема, Янтарь. Кто-то умрёт. Или ты сейчас скажешь мне, что против зверей Иренетаца не станешь поднимать оружия?
Не сразу он выпустил морду рыжего лиса из стальной хватки – сначала убедился, что в зелёных глазах помощника преданности больше, чем ненависти. Лишь после этого разжал пальцы и повернулся к Янтарю спиной.
― Я позабочусь о том, чтобы синдикат исполнил любой твой приказ. Ради величия Золотых Лап.
Последняя фраза не обманула Рамьена: оба лиса жаждали лишь одного – личной выгоды. Синдикат нужен им лишь до тех пор, пока выгоден.
Болезненную черноту постоянно разрывали пульсирующие алой болью росчерки, перекошенные злобой морды сверкали глазами, хищно скалились, а яд насмешек гудел в венах, разъедая изнутри. Бег по подворотне, бессильные ватные лапы предательски соскальзывают со стен, оступаются на поворотах, а позади несётся бесформенная, безликая смерть, чей рык состоит из тяжёлого дыхания преследователей, лязга железа, грохота шагов и окриков погони. Переулок окончился тупиком, и крик отчаяния потонул в предсмертных хрипах, кровавая пена, выступившая на губах, стала буруном тяжёлой мрачной волны отчаяния, захлестнувшей размазанный тонким слоем по рассудку ужас и смывшей его – не оставив ничего кроме несуществования.
Лиар из последних сил попытался всплыть, потянуться к поверхности, где бы она ни была. Грести, бежать, скакать, ползти – не важно, лишь бы вырваться из пасти Тифигдоса…
В открывшиеся глаза ударил тусклый свет, просочившийся в крохотные ветроволнские окошки специально, чтобы пронзить череп куницы, и выживший зверёк заставил себя замереть и перестать кричать. Серая белка осторожно подошла обратно – она отскочила от постели мечущегося в забвении друга.
― Я… ты… что?..
― Всё закончилось. Ты в безопасности.
Куница обессиленно опустился обратно на измятое покрывало. Его пот, кровь и дорожная пыль угваздали ложе, но это было последнее, о чём хотелось думать прямо сейчас.
― Спасибо… к-как… как вы меня вытащили?
― Мы заключили сделку с Златохвостом. Помощь ему в обмен на твою жизнь.
Со стоном Лиар закрыл лапками морду. Ещё один синдикат, ещё один лис, ещё одна авантюра, где награда – погибель. А ведь он с самого начала предлагал положиться на хозяина города! Что-то коснулось плеча. Он снова взглянул на севшую рядом Кинцу. Сейчас её капюшон был опущен и обнажил тонкую нежную шею, острый силуэт подбородка, худые щёки и… чёрные глаза, словно подёрнутые дымкой. Белка спешно отвела взгляд, а её рука дрогнула у ворота в рефлекторном стремлении натянуть капюшон пелерины обратно.
― Я ужасно хочу пить…
Его вещи лежали у изголовья, и подруга протянула бурдюк. Едва ощутимый вкус поски вызывал разочарование: сейчас было бы кстати крепкое вино.
― А Дар’Фхашес?..
― Где-то в городе. Он не претендовал на твою жизнь.
― Он просто… развлёкся.
Лиар приподнялся, фыркнул, а затем запрокинул голову и болезненно рассмеялся.
― Я покалечил его зверей, меня самого должны были убить… а он просто развлекался зрелищем! Какой же урод. Плевать ему было на деньги, он спросил долг развлечением.
Теперь, когда куница тоже сидел на краю постели, Кинца хотела снова положить ладонь ему на плечо, но не решилась.
― Он жестокий садист. Нам повезло с этим. Если бы он не хотел тебя помучить, мы бы не успели ничего сделать. Если бы ценил жизни своих солдат – уже бы отомстил. Мне… жаль, что…
Белка не договорила: правда ли ей было жалко незнакомого куницу, чья боль стала ценой за его же жизнь? Боль сопровождает зверей повсюду – боль от ран, болезней, травм, боль от предательства, несправедливости, бессилия, страха. Не нужно обладать затопленными тьмой глазами, чтобы видеть отпечаток этой боли на мордах зверей вокруг. А Кинца видела тьму как никто другой – тени вокруг Лиара клубились, пока он умолял о пощаде, мучимый кошмарами, и эти тени жадно и хищно пили его ужас, утробно клокоча. Но почему ей жаль ещё одного из тысяч несчастных, чей рассудок судьба царапает, свежими рубцами истончая ту завесу, что отделяет здравомыслие зверей от Спелираты? Раньше только один зверь вызывал у серой белки подобное сочувствие.
Они синхронно повернули головы к незапертой двери, за которой слышалась быстрая поступь лакьярских сапожек. Рыжая белка ворвалась в комнату вместе с дыханием родниковой прохлады, роз, ванили и кедра.
― Уже сидеть можешь? Ну ты и живучий хвост!