Среди четырёх материков Алагоса, Мизоредон – самый солнечный, а на всём Мизоредоне самый жаркий край – это Хактвап. В древние времена десятки городов, каждый на сотню тысяч зверей, формировали великую процветающую цивилизацию… но только выцветшие фрески и затерянные под дюнами глиняные таблички теперь напоминают о тех временах. Война Ушедших обратила полноводные бурные реки в желоба пересохших русел, куда как на нити нанизаны жемчужины редких оазисов, а плодородные земли обратились песками бродячих барханов, пожирающих осколки былого величия и изрыгающие время от времени их обглоданные кости в виде лишённых красок руин.
Но пустынники не забыли своего прошлого.
Тутфор, вопреки палящему солнцу, приходящим с востока песчаным бурям и бьющим с запада волнам беспокойного Древесного Моря, горел красками жизни на глазурованных стенах парадиза, на драгоценной парче дирджийского шёлка, на золочёных шпилях и изразцовых малькафах грандиозных дворцов торговых гильдий, на пёстрых россыпях пряностей и фруктов. Город крепко пустил корни в огибающие лагуну Хактвапского залива утёсы, пророс на трупе павшего тысячелетие назад предшественника, железной волей выбил право зваться крупнейшим портом севера на материке – и с тех пор медленно пожирает сам себя, переваривая несметные богатства, собранные здесь торговыми гильдиями Хактвапского Протектората.
Зверь в расшитом плаще спрыгнул с дувлана у дувлановязи, щелчком большого пальца бросил бронзовый чекок служке и сразу же слился с толпой, свернув на узкую извилистую улицу. Он не хотел привлекать лишнего внимания, и дальше шёл на своих двоих, маневрируя меж занятых своими делами прохожих, спасающихся от полуденного зноя в тени пыльных навесов. На вывеске салона сложные глифы языка пустыни обрамляли длинную бронзовую трубку с цилиндрической вытянутой чашкой, старое заведение мало чем отличалось от громоздящихся вокруг саманных белёных домиков, в этом квартале они теснились, наползали друг на друга, из центра города выдавленные садами и дворцами, а снаружи упирающиеся в безжалостную пустыню. Тесная духота обрушилась на плечи и грудь гостя вместе с ядрёным запахом табачного дыма. Древний как сами Ушедшие облезлый лис даже не пошевелился в своём углу, посасывая беззубыми губами мундштук, толстый шакал в другом закутке недовольно прянул ушами, и его собеседник, коротышка-белка, начал говорить тише.
― Вы ищете лучший табак в Тутфоре? ― любезно поинтересовалась стройная пустынная лисица в лёгком парчовом халате, прожжённом на полах угольками из длинной трубки, изящно лежащей в худых пальцах.
Гость заговорил на лакьярском наречии лисьего языка, какое на слух не различить ни одному зверю, не прожившему достаточно долго среди южных лис, тараторящих на зависть сразу стайке певчих птиц:
― Я ищу лучшего табачника, мне нужна особая смесь. Я, знаете ли, большой ценитель.
Пустынная лисица даже на миг не переменилась в лице, а её улыбка оставалась столь же фальшивой, как и прежде. Но и она заговорила на том же шифре тональностей, пищащих присвистов, рвано-тявкающих согласных и переливающихся кряхтений.
― Я могу посоветовать вам лучшие сорта табака в городе, но это лишь курильня, владелец её никогда не появляется в салоне.
― Жаль, ― гость задумчиво приложил руку к узкой морде, выступающей из-под капюшона, и на его перстне сверкнул чёрный самоцвет с рубиновым ореолом, ещё оставшимся в бесподобной огранке. ― Я очень хотел встретиться с господином Килу, слышал, он часто сюда приходит.
― Слухами земля полнится, господин.
― Не всё то красное, что рубин. Увы. Позвольте хотя бы взглянуть на ваши лучшие смеси, не уходить же мне с пустыми руками.
Фенек проводила гостя в альков, заставленный лабиринтом полок и стеллажей, где запах сушёных трав табачных примесей оглушал обоняние до потемнения в глазах. За одной из драпировок, ничем не отличающихся от остальных занавесей на стенах, открылась крохотная комнатушка с одиноким столиком – за ним на подушках восседала тигрица, мощного даже для их полосатой братии телосложения, и наблюдательный глаз не обманулся дорогой парчой, укутывающей силуэт – под тканью в мех вжимались металлические пластины лёгкой брони. Пустынная лисица кивнула огромной кошке, и та равнодушно опустила взгляд обратно на разложенные перед ней карты. Гость узнал расклад «Паучьей сети» и усмехнулся, чем заставил дёрнуться кончик хвоста стража. По правую руку от кошки был ещё один проход, визитёр открыл его уже сам – дальше он должен идти один.
Ступени песчаника вели вниз, под землю, табачный смрад начал отпускать горло, а отделка стен нехотя сбросила маскировку, перестала играть дешёвую комедию – и галерея развернулась величественным зрелищем: изразцы тянулись на уровне груди, огибая арками ниши с яркими статуями, а из боковых ответвлений, ведущих в уединённые альковы, долетали отзвуки смеха или стонов. Рабыня, вывернувшаяся из-за угла с подносом сладостей в руке, игриво присела в книксене, и гость не удержался, запустив на мгновение пальцы в мех на её щеке. Здесь держали только самых миленьких и отменно выдрессированных лисичек.
Среди всех альковов, нужный отыскать смог бы и детёныш: по запаху. Едкий резкий запах благовоний на основе гемолимфы сумеречной осы приятным мог бы назвать только памьяр, а провонять этой дрянью весь коридор позволил бы себе лишь хозяин этого места.
― Привет, Рек, привет, старый друг, ― дружелюбно произнёс Эньетан, сбрасывая капюшон и располагающе улыбаясь.
В тесном помещении стоял тяжёлый прелый воздух, в котором увязал даже освещённый лишь кучкой свечей сумрак. Пока одна лисица расслабленно танцевала с веером, погрузившаяся в мелодию движений с головой как соатская дриада, вторая игриво кормила черносливом устроившегося у неё на коленях куницу, лишённого даже намёка на одежду, зато опутанного десятками золотых браслетов, ожерелий, цепочек и колец.
― А я-то всё ждал, когда ты явишься! Присаживайся. Ты ведь прибыл ещё позавчера, отчего сразу не навестил старого приятеля?
Лис увидел на керке тёмные пятна и, не желая гадать об их происхождении, перевернул её, прежде чем устроиться.
― У меня много друзей, не мог же я посетить всех разом! Да и морские переходы очень утомляют, я дурно чувствовал себя позавчера. Почти весь день провёл в ванне.
― Поэтому я терпеть не могу путешествия, а между оазисов согласен кататься только верхом на Егозе и никак иначе!
Следуя традициям Памьи, Рек Чернослив растил ручных гигантских стрекоз, из самых послушных всегда одну назначая ездовым животным и именуя её «егоза»: имя не менялось от поколения к поколению. Эньетан недолюбливал этих странных созданий без капли разума в фасетчатых окулярах, лишь единожды он видел, как такая тварь «исполняет приговор» синдиката, и считал подобную казнь одной из самых жестоких.
― Так что же, ты навестил меня без подарка? ― поинтересовался куница, вырвав гостя из мыслей.
― Что ты, как я мог! Мы с сестрой раздобыли для тебя кое-что в Лакьяраке.
Свёрток перешёл из изящных пальцев лиса в стройную лапку рабыни, и вощёная мешковина открыла взору небольшой золотой кулон с инкрустированным рубином, по которому скакали филигранные дувланы оправы. Столь тонкую ювелирную работу могли исполнить только лакьяры.
― Ах, какая красота! Ты знаешь, как взбудоражить мои чувства, очаровательный ты негодяй! А где же моё любимое сокровище, мой драгоценнейший янтарь?
― Ты знаешь, она не любит сюда приходить.
― Твоя сестрёнка совершенно не умеет расслабляться. Как она может оставаться такой чёрствой при таком обаятельном брате? У вас точно одни родители?
― Разумеется! Просто я взял всё лучшее.
― Ну ты и жадина.
Пока Рек красовался с новой безделушкой, занявшей место среди полусотни других, рабыня налила пива и разложила закуски на серебряном подносе для Эньетана. Лис уловил намёки, сказанные языком тела, и наградил лисичку лёгкой лаской за заботу.
― Я не возвращался сюда с прошлой засухи, как у тебя идут дела, Рек? Судя по количеству браслетов, ты процветаешь.
― Ах, столько головной боли! Вот если бы все мои конкуренты были так же просты и понятны, как мои стрекозки… Но я помню, как ты похлопотал для меня перед визирем Кхек’Кац’Ткенепом, ты всегда мне нравился.
― Его наложницы тоже были в восторге. Да и ты бы мне очень импонировал, если бы имел хоть каплю эстетического вкуса вместо мании золота!
― Ранишь в самое сердечко. Как и всегда.
― У нас с сестрой это семейное. Я открываю для неё чужие сердца, а она втыкает в них стилет.
― Перестань, так ты всё сильнее разжигаешь во мне желание увидеть её среди моих девочек.
Куница снова улёгся на своём ложе, подставив рабыне лапы для массажа, и принялся уминать чернослив. Его он обожал почти так же сильно, как золото.
― Так какие новости ты привёз мне с юга?
― Разве не мог я прийти просто чтобы повидать старого друга?
― Ты-то? Я бы в это не поверил, даже будь я дамой!
Хмыкнув, Эньетан наконец решил подарить знакомому рабовладельцу главную новость. Пристально вглядываясь в его реакцию, он произнёс:
― В Тиканипе я встретил девочку с меткой Спелираты.
Рек аж подавился лакомством, и когда рабыня привела его в чувства, чуть не кинулся на лиса, пылающий любопытством:
― Да ну! Быть того не может! Кто? Где? Ты привёз её?
― Белка, её зовут Кинца. Я пытался привезти её сюда, но после Дренна она исчезла с корабля.
― Ах, как ты это допустил?!
― Помилуй, приятель! Мы шли из Тиканипа в спешке, сбежали из облавы Альмандиновых Корсаров на обнионе Иерархии. Мы с Навьей выступали в роли вольных танцовщиц, у меня и мгновения не было передохнуть, а ещё и за белками следить? Я не Ушедший. Кто же знал, что они решатся прыгнуть в море в паре лиг от берега.
Совершенно утративший настроение нежиться в ласках рабыни, куница принялся мерить шагами тесный альков, бряцая своей бижутерией.
― Ты уверен, что не ошибся?
― У маленьких зверей иногда бывают очень тёмные глаза, но матушка-природа ещё не додумалась размывать границу между белком и радужкой. Единственное, что радует – метка совсем свежая. Тяжело заметить, если не знать, на что смотреть.
― Ох, какой же ты упустил бриллиант! Вот же ты остолоп…
― Но всё ещё обаяшка, а?
― Тенеплёты не должны найти её раньше нас, ты понимаешь это? Где она теперь?
― За ночь корабль миновал Фасенак и Актац, дальше пусть ищут те, кто любит разглядывать землю, совать пальцы в фекалии фороракосов и вердекаров и спать на болотах под открытым небом. У тебя есть звери, куда более подходящие для этого, чем я.
― Звери-то есть, да в Ветроволнье можно вечность искать того, кто не хочет быть найденным. Ладно, об этом я ещё подумаю. Только я посетовал тебе на головную боль, как ты добавил мне новую – ты беспощаден, дружище.
― Если бы у меня было твоё лекарство от головной боли, я бы не жаловался на неё никогда в жизни, ― лис подмигнул рабыне, игриво спрятавшей кокетливую улыбочку.
Рек недовольно фыркнул, но мех на его загривке чуть опал. Перстни и браслеты размеренно позвякивали, пока он задумчиво тёр подбородок.
― Ты сказал «белки». Она не одна?
― Вторая – Реека по прозвищу Сердцеедка. Бывшая помощница самого Алкуитиса.
― Это тот позёр из тройки хозяев Врат Мизоредона? Всё жду новостей, когда его погубит его же самовлюблённость…
― Он самый. Сердцеедка попала в немилость и бежала вместе с подругой. Она может быть прекрасным ориентиром для твоих ищеек, я уверен, сами Ушедшие не смогут убедить её носить скромные одежды и вести себя не вызывающе. Ещё вместе с ними есть куница, Лиар Вес. Парень непримечательный – первостатейный шулер, даже меня легко обыгрывал в Зеркала Ламии, но кроме этого ничего из себя не представляет. Не знаю, прирезали белки его, разошлись с ним или взяли с собой…
― Метка Спелираты… невероятная удача. В самом начале становления! Ты рассказывал кому-то ещё?
― Я, по-твоему, спятил?
― Хорошо, хорошо… Куда ты сам собираешься теперь?
― В Тутфоре у меня дел немного, да и сезон неприятный. Ещё месяц – и ударит засуха. Мы с сестрой не хотим проторчать тут всё лето, поэтому уходим обратно на юг. Конечно же мы займёмся поисками белки, но своими методами.
Рек пристально посмотрел на морду собеседника, и разглядел там лишь обнадёживающее расслабленное обещание, выраженное в одной из сотен обольстительных улыбок. Про себя лис усмехнулся: так легко он не даст Черносливу повода скормить себя стрекозам. Нет, иллюзия полезности будет столь реальной, что вонючий работорговец будет пылинки сдувать с Нахкарских Близнецов. Не зря в лисьей груди бьётся сердце Ламии, живущее игрой подмен лжи и правды не ради пользы, а ради искусства.
― Знаю я твои методы… Но если что-то выйдет – не вздумай упустить белку ещё раз! Уж вы-то двое легко сможете её пленить как подобает.
― Несомненно, дружище… но какова награда?
― Ах ты ж маленький жадный рыжий катышек. Сколько ты хочешь?
― Восемь. По четыре на нас с сестрой. И два артефакта – каждому по одному.
― Может, тебе ещё и гильдейскую грамоту подарить, а? Не дерзи мне тут.
― О нет, гильдейские дела заставят меня полинять от тоски, не будь ко мне так жесток!
― Две каждому и один артефакт на двоих.
― Это Метка Спелираты, Рек. По-моему, достойно двух артефактов. Полторы каждому и два артефакта.
Куница яростно затряс кулачками, и все его украшения злобно зазвенели.
― Ррх! Гадкий алчный… наглая твоя рыжая морда! Три сотни золотых хаков на двоих и два артефакта. Если доставите мне белку целой и невредимой, и готовой к сотрудничеству!
― Ты знаешь, что на последнее не будет способен никто кроме нас с сестрой, старина. Это малая цена за такое условие.
― Не переоценивай себя, лис. Твои медовые уста пленяют не хуже самой Несиды, но ты такой не один. Три и ни монетой больше.
― Ты совсем меня не ценишь. Позволь хотя бы провести время с парой твоих девочек на дорожку! Я так соскучился по их непревзойдённому мастерству. Ты создаёшь из простых смертных настоящих жриц услады, сами Ушедшие не устояли бы перед их ласками.
― Ох, ну хватит, подлый ты льстец. Развлекись со своими любимицами. Тебе ведь нужны Фиалка и Жасмин, я помню твои вкусы – развлекись немного. Но чтобы послезавтра твой хвост уже пылился на тракте!