— Кто ты такой?
— настороженно спросил Тан Цзыци. Встретив человека в подобном месте, даже дряхлого старика, нельзя было терять бдительность.
К тому же в мире боевых искусств мастера внутренних практик чем старше становились, тем делались опаснее и изощрённее.
Оборванный старик остановился, приоткрыл один глаз и окинул взглядом троих, задержав взор на Янь Уцзине.
— Техника Великого Солнца и Предельного Ян… Кем тебе приходится Чжао Янь? — хриплым голосом спросил оборванный старик.
Услышав этот вопрос, Янь Уцзинь и Тан Цзыци разом переменились в лице.
Ли Цинцю показалось, будто имя Чжао Яня он уже где-то слышал.
Постой-ка.
Родной старший брат нынешнего императора, прежний наследный принц, кажется, звался именно Чжао Янем. И именно за ним в своё время следовал У Баоюй.
Тан Цзыци холодно спросил:
— А ты кто такой? Откуда тебе известна Техника Великого Солнца и Предельного Ян?
На лице оборванного старика, похожем на древесную кору, проступила зловещая усмешка:
— Нечего вам тревожиться. Раз уж ты унаследовал Технику Великого Солнца и Предельного Ян, значит, мы свои. В прошлом я служил под началом прежнего наследного принца — был главным наставником Войска Небесных Стражей. Имя моё уже не имеет значения, можете звать меня Старым Безумцем. Всё былое меня больше не касается, я лишь хочу в своём безумии спокойно скоротать остаток дней.
Тан Цзыци невольно оглянулся на Янь Уцзиня.
Янь Уцзинь шагнул вперёд: — В письме, оставленном отцом, говорилось, что после его гибели Войско Небесных Стражей непременно подвергнут чистке. Ты укрылся здесь, спасаясь от преследования нынешнего императора?
— Я и впрямь бежал на Горный хребет Тайкунь от преследования третьего принца, — ответил тот. — Да только теперь оказался здесь в ловушке и уже не выберусь.
Договорив, Старый Безумец плюхнулся прямо на землю.
Янь Уцзинь, нахмурившись, спросил: — Всё из-за здешнего тумана?
— Именно. Эти миазмы хоть и не ядовиты, но способны уморить заживо. Я заперт здесь почти двадцать лет — питаюсь сырым мясом, пью кровь и до сих пор влачу жалкое существование.
От слов Старого Безумца у Янь Уцзиня и Тан Цзыци мороз пробежал по коже. Провести в ловушке двадцать лет?
Это же полнейший абсурд!
Вдруг сообразив кое-что, Тан Цзыци повернулся к Ли Цинцю: — А ты? Зачем ты сюда пришёл?
Янь Уцзинь со Старым Безумцем тоже уставились на Ли Цинцю. Они заметили, что одежды юноши были чистыми — он совершенно не походил на беглеца.
Ли Цинцю улыбнулся: — Это задние склоны гор моей секты. Почему бы мне сюда не прийти? Просто прогуливаюсь.
Янь Уцзинь нахмурился ещё сильнее, а Тан Цзыци счёл Ли Цинцю слишком странным — тот внушал ему необъяснимую тревогу.
Старый Безумец с любопытством посмотрел на Ли Цинцю: — Ты ученик Секты Цинсяо? Кто твой наставник?
— Линь Сюньфэн.
— Он? В те времена он был ещё желторотым юнцом, а теперь уже сам наставник… Как же быстро летит время.
Старый Безумец вздохнул, но в следующий миг в его глазах вспыхнула лютая злоба, а голос стал леденящим: — Раз ты ученик Линь Сюньфэна, значит, Настоящий Человек Цинсяо приходится тебе дедом-учителем! Если бы тогда он не отверг меня и не бросился в погоню, разве очутился бы я в этой глуши?! Отлично! Твоя смерть станет моей местью!
С этими словами он резко метнул зажатую в руке тыкву-горлянку. Мощный выброс боевой энергии устремился к Ли Цинцю, заставив испуганного Янь Уцзиня тут же оттащить Тан Цзыци назад.
Хлоп!
Ли Цинцю поймал тыкву-горлянку и погасил заключённую в ней боевую энергию. Его рука даже не дрогнула, а сам он остался недвижим. От этого зрелища лица Янь Уцзиня и Тан Цзыци слегка переменились.
Этот юноша непрост!
Увидев это, Старый Безумец прищурился: — В столь юные годы обладать подобным мастерством… Ты достоин того, чтобы я запомнил твоё имя. Назовись!
Ли Цинцю раздавил тыкву-горлянку в руке и усмехнулся: — Старый хрыч, а бьёшь-то безжалостно!
Его зависшая в воздухе правая рука внезапно изогнулась, и двумя пальцами он щелчком метнул железную иглу, насквозь пробившую лоб Старого Безумца.
Старый Безумец вытаращил глаза и повалился навзничь.
Янь Уцзинь лишь смутно заметил, как Ли Цинцю что-то метнул, и при виде упавшего старика сердце его сжалось от ужаса.
Он чувствовал, что боевое мастерство Старого Безумца ничуть не уступало его собственному, — и столь грозного мастера сразили в одно мгновение!
Сколько же чудовищ таит в себе Секта Цинсяо?
Опомнившись, Тан Цзыци задрожал всем телом и уставился на Ли Цинцю полным неверия взором.
Ещё не рассвело, по лесу клубился густой туман, и Тан Цзыци не мог различить лица Ли Цинцю. Сейчас тот казался ему сущим злым духом.
Янь Уцзиня прошиб холодный пот. Судя по показанному приёму, шансов спастись бегством у него не было вовсе, к тому же раны ещё не затянулись.
Тан Цзыци тоже застыл от страха, не смея шелохнуться. В лесу воцарилась гнетущая, мёртвая тишина.
Ли Цинцю перевёл взгляд на Янь Уцзиня. Он не проронил ни слова, но его пристальный взор давил на Янь Уцзиня с невероятной силой.
Звяк!
Ли Цинцю вдруг выхватил из-за пояса Меч Небесной Радуги. Яркий мечевой свет на миг скользнул по лицам Янь Уцзиня и Тан Цзыци.
Бух!
Тан Цзыци внезапно рухнул на колени и взмолился со слезами: — Умоляю, старший, пощади нас! Нам нельзя умирать! Нет, ему нельзя умирать!
Услышав это, Янь Уцзинь опустил голову. Руки его в рукавах сжались в кулаки, а сердце наполнилось мучительной обидой.
Ли Цинцю спросил: — Почему же нельзя умереть?
Тан Цзыци прополз несколько шагов вперёд и заслонил Янь Уцзиня. Словно пёс, распластавшись на земле и прижавшись лбом к грязи, он процедил сквозь зубы: — Он — сын прежнего наследного принца Чжао Яня, внук, наречённый самим Гаоцзу, истинный Сын Неба! Его отца погубили злодеи, а сам он затерялся в мире смертных. Нынешний император бездарен и слеп, он доверился чудовищам, повергнув державу в смуту и обрекая простой люд на скитания! Но у Императора Демонов есть замыслы куда страшнее: он алчет бессмертия и ради этого тайно похищает мальчиков и девочек, творя неисчислимые беды в мире смертных! Лишь если Янь Уцзинь свергнет нынешнюю власть, Поднебесная вновь узрит свет, и все живые существа дождутся эпохи мира и процветания!
— Довольно!
— глухо оборвал его Янь Уцзинь; гнев его явно достиг предела.
Тан Цзыци повернулся к нему и в исступлении закричал: — Старший брат, тебе нельзя умирать! Мы не можем сгинуть здесь! Пусть этой ночью мы растопчем всю гордость, но вымолим у него пощаду! На твоих плечах лежит долг, ради которого ты обязан жить!
В душе Янь Уцзиня бушевала мучительная борьба.
— Хотите давить на меня Поднебесной? Вы сами первыми посягнули на мою Секту Цинсяо — отчего же теперь говорите так, будто вас несправедливо обидели? — Голос Ли Цинцю ничуть не изменился.
Тан Цзыци оглянулся на него и торопливо залепетал: — У нас не было выхода! Нам нужно было подняться в цзянху, скопить силы и одновременно собрать доказательства злодеяний нынешнего императора! Мы выбрали Секту Цинсяо лишь потому, что Горный хребет Тайкунь далёк от мирской суеты, и императорский двор сюда почти не дотягивается. Мы вовсе не собирались истреблять вас до последнего — только подчинить! И взялись бы за оружие, лишь если бы вы оказали отчаянное сопротивление!
Ли Цинцю не опустил меча и промолчал, словно взвешивая все за и против.
Тан Цзыци продолжал умолять: — Свою вину мы признаём и готовы искупить её чем угодно! Лишь умоляю, пощадите нас! Мы готовы умереть, но нам нельзя погибнуть здесь!
В душе его царило подлинное отчаяние, и всё в нём кипело от нежелания смириться с такой участью.
С самого дня знакомства с Янь Уцзинем он был поражён его глубоким боевым мастерством, а узнав его историю, загорелся великой мечтой. Он полагал, что с мощью Янь Уцзиня и его собственным положением отпрыска знатной семьи они сумеют начать великое дело.
Кто мог помыслить, что едва основанную секту задушат в зародыше, а теперь в этих гибельных дебрях ему придётся вымаливать пощаду, точно псу!
С малых лет Тан Цзыци был гордым человеком, но в этот миг он пал на самое дно унижения.
— Ты, должно быть, его советник? — раздался голос Ли Цинцю. — Ладно он — годами упражнялся в боевых искусствах, умом не блещет, с него и спроса нет. Но ты советник! Прежде чем затевать что-либо, даже не разузнал всё о противнике. И с такими способностями ты надеешься помочь ему спасти всех живых существ Поднебесной?
Слова Ли Цинцю обожгли Тан Цзыци жгучим стыдом, и он не нашёлся, что возразить.
Досада в сердце Янь Уцзиня была ещё сильнее, чем у Тан Цзыци. Но он не винил советника: будь он сам достаточно могуч, разве дошло бы до этого?
— Ступайте в эту сторону, закройте глаза и не смейте открывать. Разомкнёте веки лишь тогда, когда перестанете ощущать холод.
От этих слов Янь Уцзинь и Тан Цзыци с изумлением и радостью вскинули головы. Они увидели, как Ли Цинцю поднял меч, указывая остриём в сторону.
— Благодарим вас, старший!
Тан Цзыци торопливо отвесил поклон и, вскочив на ноги, попытался увлечь за собой Янь Уцзиня, но тот не сдвинулся с места.
— И ты вот так просто нам поверишь? — не удержался Янь Уцзинь. От этих слов Тан Цзыци сгорал от тревоги: с чего это он вдруг вздумал чудить?!
Ли Цинцю посмотрел на него и ответил: — Не в доверии дело. Я лишь хочу оставить Поднебесной хоть крупицу надежды.
Янь Уцзинь пристально взглянул на него, затем достал из-за пазухи книгу тайных техник и бросил ему: — Наше великое дело может и не увенчаться успехом. Пусть эта Техника Великого Солнца и Предельного Ян останется в Секте Цинсяо.
Развернувшись, он повёл за собой Тан Цзыци в указанном мечом направлении и вскоре растворился в густом тумане.
Ли Цинцю открыл Технику Великого Солнца и Предельного Ян и пролистал несколько страниц. Убедившись, что внутри не спрятано скрытое оружие и нет яда, он со спокойной душой спрятал книгу за пазуху.
Он направился туда, куда указывала память Благодатной удачи, но детские воспоминания неудержимо нахлынули на него.
Когда ему ещё не исполнилось и года, отец, желая войти в клан Ли из Линьчуаня, присвоил имя одного из затерянных родичей рода Ли. Но когда отец привёл жену с младенцем в главную усадьбу клана Ли из Линьчуаня, находившийся там колдун-еретик объявил дитя вестником несчастий. Он заявил, что младенца нужно выбросить и не вносить в родословную книгу, и лишь тогда родителям дозволят войти в род Ли.
Родители согласились и бросили его за городскими стенами, а на прощание сказали, что в следующей жизни непременно снова сойдутся как семья.
Прежде Ли Цинцю не питал ненависти к роду Ли — в конце концов, его отец даже не принадлежал к их крови. Не держал он зла и на родителей, считая, что тем самым вернул долг за дарованную жизнь.
Лишь теперь он понял, почему в те годы, когда наставник забрал его к себе, их преследовали.
Даже если бы отец вошёл в род Ли, он остался бы всего лишь заурядным родичем. Истинная причина крылась в том, что император велел хватать детей; если бы не спасение наставника, страшно представить, какая участь его постигла бы.
Возможно, того колдуна-еретика подослал сам император, а стремительный взлёт рода Ли, вероятно, был тесно связан с императором.
Вспоминая о пережитом, Ли Цинцю ускорил шаг.
Миазмы здесь хоть и не ядовиты, но затуманивают чувства. Чтобы не сбиться с пути, нужно смотреть себе под ноги — однако в этих миазмах водятся ещё и дикие звери, и тому, кто в них находится, трудно всё время глядеть на землю.
Если приглядеться, под устилавшими землю листьями едва угадывалась тропинка — путь, проторённый предшественниками.
Пока он шёл, сквозь кроны деревьев пролился утренний солнечный свет, но вокруг по-прежнему стояла белая пелена.
Пройдя около двадцати ли, он заметил, что вдоль тропы начали попадаться человеческие скелеты — ещё в одежде. Он не остановился: сперва нужно найти то исполинское дерево, а уже потом осмотреть останки вдоль дороги.
Если это дерево способно стать его Благодатной удачей, значит, на этом пути для нынешнего Ли Цинцю не встретится ничего, что ему угрожало бы.