Опустилась ночь.
Ли Цинцю выбрался из ямы. Он посмотрел на ночное небо: звёзды сияли, ночь была прекрасна и дарила душе покой.
Он зашагал вперёд, намереваясь этой же ночью отыскать загадочное существо, о котором говорил Цзян Чжаося. Ведь здесь находилась духовная шахта — важнейшее место для Секты Цинсяо, уступавшее лишь Благодатному Краю Тысячи Духов, и с ней ни в коем случае ничего не должно было случиться.
То, с чем не справиться практику шестого слоя Сферы Вскармливания Начала, естественно, должен решить практик седьмого слоя.
С этой мыслью Ли Цинцю ступил на отвесную скалу и, точно по ровной земле, поднялся на вершину утёса, после чего метнулся в лесную чащу.
Попросту выжидать было бесполезно, поэтому Ли Цинцю решил сплошь прочесать земли в радиусе ста ли. Если верить Цзян Чжаося, ощущение чужого взгляда возникало лишь по ночам — потому он и дождался этого часа.
Ночной горный лес оглашали кваканье лягушек и стрекот насекомых; время от времени раздавались крики диких птиц, отчего чаща казалась жуткой и зловещей.
В этот миг в его глазах слабо мерцал фиолетовый свет. Вступив на путь бессмертия, он обрёл способность видеть в темноте; более того, он мог разглядеть мельчайших мошек на листьях и цветущих ветвях вдоль дороги.
Ли Цинцю рассудил: существо, сумевшее ускользнуть от погони Цзян Чжаося, вряд ли принадлежало к миру боевых искусств — это был либо другой практик бессмертия, либо невидимый человеческому глазу призрак.
Практик бессмертия казался маловероятным. Хотя Ли Цинцю уже заполучил два магических инструмента, доказывавших, что когда-то на этой земле бывали практики бессмертия, те давно исчезли. Будь это настоящий практик бессмертия, он ни за что не оставил бы духовную шахту без внимания на столь долгий срок и уж тем более не позволил бы Секте Цинсяо развиваться до сегодняшнего дня.
А если то был призрак, но, когда его преследовал Цзян Чжаося, он так и не нанёс удара, значит, он был не слишком силён, а возможно, вообще не умел нападать.
И всё же поиски растянулись на целых два шичэня.
Ли Цинцю уже готов был опустить руки.
Но тут он остановился перед ручьём, повернул голову и напряжённо всмотрелся.
Вверх по течению ручья, у зарослей травы, сидел на корточках нагой мальчик. Его всклокоченные волосы доходили до плеч, а рука плескалась в воде, не поднимая на поверхности ни единой ряби.
И впрямь призрак!
С тех пор как Ли Цинцю начал совершенствовать Заклятие Пленения Души, он обрёл способность видеть призраков. Души убитых им людей тоже порой являлись, но, побродив близ тел семь дней, рассеивались без следа.
Те призраки, похоже, не сохраняли прижизненной памяти: даже видя убившего их Ли Цинцю, они не выказывали никаких чувств и тем более не пытались к нему приблизиться.
Разделение инь и ян явно не было пустыми словами: живые не видят призраков, а обычные призраки не видят живых.
Но с необычными призраками всё могло быть иначе.
Маленький призрак словно ощутил взгляд Ли Цинцю и повернул голову; лунный свет, пробившись сквозь кроны деревьев, озарил его лицо.
Какой красивый ребёнок!
Таким было первое впечатление Ли Цинцю. Мальчик казался ровесником Юань Ли и Чжао Чжэня: тонкие, даже изящные черты лица, большие ясные глаза и светлая кожа — весь его облик вызывал невольную жалость.
Человек и призрак смотрели друг на друга. Спустя примерно три вздоха лицо мальчишки вдруг исказилось свирепой судорогой, глаза широко распахнулись и стремительно стали кроваво-красными, а миловидный облик в один миг сделался устрашающим.
Он бросился прямо на Ли Цинцю, встав на четвереньки, словно зверь; скорость его была столь велика, будто он непрерывно мерцал в воздухе, и в мгновение ока он налетел на Ли Цинцю.
Ли Цинцю вскинул руку, схватил призрака за горло и поднял его в воздух — сам он при этом даже не пошатнулся.
Едва завидев мальчишку, Ли Цинцю безмолвно привёл в действие Заклятие Пленения Души — иначе он попросту не сумел бы коснуться призрачного тела. Сейчас его правую ладонь обвивала ци, излучая серебристо-синее сияние.
Даже будучи схвачен за горло, призрак не испугался: всё так же свирепствуя, он без конца пытался вцепиться в Ли Цинцю обеими руками; ногти у него были острыми, словно когти, но достать противника он никак не мог — даже касаясь его руки, пальцы мальчика проходили насквозь.
Ли Цинцю принялся читать заклинание. Способа упокоить дикого призрака у него не было, оставалось лишь подчинить его и сделать призрачным рабом.
Под звуки заклятья мальчик издал пронзительный вопль. Крик был невыносимо резким, и Ли Цинцю нахмурился.
Ли Цинцю подчинял призрака впервые и за неимением опыта мог лишь действовать так, как предписывали заклинание и Техника совершенствования сердца.
В ходе этого между душами Ли Цинцю и призрака возникла связь, позволившая ему прочесть воспоминания мальчика.
Вскоре Ли Цинцю нахмурился ещё сильнее: неудивительно, что этот призрак был столь свиреп, ведь при жизни ему довелось перенести нечеловеческие истязания.
Однако Заклятие Пленения Души он не прервал: для живого человека оно стало бы пыткой, но для подобного дикого призрака могло послужить избавлением.
К тому же, позволь он мальчишке скитаться и дальше, со временем тот превратился бы в скрытую угрозу для Секты Цинсяо.
С тех пор как мальчик помнил себя, его держали в огромной яме, соединявшейся со множеством темниц. Там были и другие сироты. Изо дня в день детей окунали в огромные чаны, наполненные кипящим лекарственным варевом; они срывали голоса в истошном плаче от обжигающей боли, но надсмотрщики в масках злых духов не обращали на них внимания и даже силой заталкивали обратно.
Кроме того, сирот постоянно жестоко избивали — лицемерно называя это закалкой тела.
Такая жизнь длилась три-четыре года.
Пока однажды в темницу не ворвался человек и не освободил сирот. Он поднимал правую руку каждого ребёнка, осматривая их одного за другим, пока не нашёл этого мальчика.
— Сын мой, отец пришёл!
Этот прерывающийся от слёз голос из памяти мальчика показался Ли Цинцю невероятно знакомым и вместе с тем далёким.
Отец мальчика с боем прорывался наружу, прижимая сына к груди. Всех сирот спасти он не мог, поэтому, выведя их в горный лес, подхватил сына и бросился в другую сторону. Люди в масках злых духов неотступно преследовали их целый месяц, и всё это время отец с сыном то и дело получали раны.
Когда они наконец добрались до Горного хребта Тайкунь, мальчик не выдержал.
— Чуань-эр, потерпи ещё немного... Доберёмся до секты, и отец исцелит тебя тайным лекарством, оставленным твоим дедом-учителем.
— Ты увидишь своего старшего брата и непременно обрадуешься. Он тоже обязательно полюбит тебя и позаботится о тебе.
— Чуань-эр, что ты любишь поесть? Твой старший брат больше всего любит печёные яйца... Хочешь попробовать?
— Чуань-эр...
В конце концов в ту дождливую ночь мальчик по имени Лин Чуань умер на руках у отца, унеся в могилу сердце, полное лютой ненависти.
Он ненавидел этот мир, ненавидел истязавших его мучителей, ненавидел отца за то, что тот пришёл так поздно, и даже старшего брата со слов отца — ведь ему казалось, будто тот соученик отнял его собственную жизнь.
Ли Цинцю со смешанными чувствами смотрел на маленького призрака, которого держал в руке.
Отцом этого маленького призрака оказался не кто иной, как его наставник Линь Сюньфэн.
Неудивительно, что призрак бродил в этих краях: Линь Сюньфэн похоронил его здесь и не стал уносить в Секту Цинсяо.
Ли Цинцю вдруг понял и другое: почему его наставник так часто спускался с горы. Дело было не просто в благородном стремлении вершить справедливость — он искал собственного сына. А младших соучеников и соучениц он, возможно, приводил на гору потому, что при мысли о собственном сыне не мог оставить их без помощи.
Понял он и то, к какой организации принадлежали пленители Лин Чуаня.
Демонические Врата!
И Семь Исчадий Демонических Врат, и прежний защитник Демонических Врат Сюй Полу носили похожие маски.
Алчность императора навлекла беду на детей всей Поднебесной: она затронула Ли Цинцю, а Лин Чуань и вовсе жестоко пострадал от чужих рук. По всей Поднебесной наверняка ещё бесчисленное множество детей прямо сейчас терпело муки.
Не потому ли наставник так упорно стремился найти бессмертных, что окончательно разуверился в этом мире?
Ли Цинцю осознал, что совсем не знал наставника. Тот казался беспечным, но сколько тягот ему пришлось перенести и какая боль терзала его сердце, ведал лишь он один.
Подумав об этом, Ли Цинцю решил, что, возможно, и ему пора взять на себя часть этой ноши — хотя бы ради того, чтобы воздать наставнику за спасение жизни и заботу, с которой тот его взрастил.
...
Уладив дело с призраком на духовной шахте, Ли Цинцю вернулся на Гору Цинсяо. По пути он то и дело указывал на окрестные пейзажи и говорил сам с собой; попадавшиеся навстречу ученики удивлялись, но расспрашивать не смели.
Они и не ведали, что на плече Ли Цинцю сидел маленький призрак — сам Лин Чуань.
Став призрачным рабом Ли Цинцю, Лин Чуань почти утратил прежнюю злобу и вновь обрел рассудок. Он благоговел перед Ли Цинцю и признал его господином; пусть мальчик и лишился свободы, но по крайней мере перестал быть свирепым диким духом.
Ли Цинцю не стал скрывать, кто он такой, и благодаря своей связи с Линь Сюньфэном быстро сблизился с Лин Чуанем.
— Впредь ты можешь гулять по горе, только не приближайся к живым. Чего бы тебе ни захотелось, просто скажи мне.
Ли Цинцю добродушно улыбнулся: он не смотрел на Лин Чуаня как на призрачного раба, а относился к нему как к настоящему младшему брату по учению.
Лин Чуань с любопытством вертел головой по сторонам и беспрестанно моргал большими глазами — всё вокруг вызывало у него живой интерес.
Внезапно он указал на людей на Арене Боевых Искусств и спросил:
— Старший... брат, а что они делают?
Ли Цинцю ответил:
— Они состязаются в воинском искусстве. Это не настоящая схватка — в поединках они ищут свои слабые места.
— Старший брат... я не хочу просто играть, я тоже хочу учиться боевым искусствам... — робко произнёс Лин Чуань, однако в голосе его прозвучала твёрдая решимость.
— Хорошо, я тебя научу.
Ли Цинцю улыбнулся в ответ: он и так собирался приобщить Лин Чуаня к пути бессмертия. Если в будущем тот сумеет стать призрачным бессмертным, разве это не лучший выход?
Услышав согласие Ли Цинцю, Лин Чуань тотчас просиял и лучезарно улыбнулся.
Когда они уже подходили к горным вратам, перед глазами Ли Цинцю возникла строка оповещения:
[Ввиду того, что ваше Наследие официально вошло в число пяти великих сект на землях Гучжоу и снискало громкую славу, знаменуя переход Секты Цинсяо на совершенно новый этап развития, вы получаете одну награду за передачу наследия]
Ли Цинцю приподнял бровь.
«Почему пяти великих сект?»
«Каких двух великих сект недостаёт?»
«Похоже, в этой поездке в Обитель Белого Императора стряслось нечто примечательное».
Впрочем, он не стал гадать: вот вернутся Сюй Нин с Янь Цзюэдином, тогда всё и прояснится.
...
Спустя полмесяца Янь Цзюэдин, Сюй Нин и пятеро учеников наконец вернулись — без единой потери.
Во Дворе Линсяо Ли Цинцю, Чжан Юйчунь, Ли Дунъюэ, Ли Сыфэн, Ли Сыцзинь, Янь Цзюэдин и Сюй Нин сидели вокруг длинного стола, а Чжан Юйчунь разливал вино по чашам.
— Ну рассказывайте скорее! Что за захватывающие события приключились на пиру в Обители Белого Императора? — нетерпеливо спросил Ли Сыфэн.
Парню не сиделось на духовной шахте, и несколько дней назад он сбежал обратно; получив от Ли Цинцю хорошую взбучку, он пока оставался на Горе Цинсяо.
Ли Цинцю взглянул на Янь Цзюэдина, почуяв неладное.
Благодаря этой поездке Секта Цинсяо вошла в пятёрку великих сект, притом никто тяжело не пострадал. По логике вещей Янь Цзюэдину следовало быть вне себя от восторга и сразу же приняться хвастаться.
Янь Цзюэдин взглянул на Сюй Нин, чьё лицо оставалось холодным, и замялся, не решаясь заговорить.
— Говори же, онемел, что ли? Или тебя там поколотили? — вспылил Ли Сыфэн, вскакивая на ноги и тараща глаза.
Паривший за спиной Ли Цинцю Лин Чуань в точности повторил движения Ли Сыфэна, скопировав даже выражение лица.
Янь Цзюэдин глубоко вздохнул и произнёс:
— Управа провинции уже расклеила объявления, провозгласив Секту Цинсяо одной из новой пятёрки великих сект — именитой праведной школой, признанной императорским двором...