Похожий на обезьяну зверь, видимо, испустил дух еще до падения: глухо ударившись о землю, он так и остался лежать неподвижно.
Подойдя ближе и осмотрев тушку, Хванин заметил явные следы глубокой старости.
— Сдохла от дряхлости, что ли?
Он вскинул голову к кронам деревьев: там, тесно сбившись в кучку, на него таращились круглые мордахи.
Шагая по этим дебрям, он порой натыкался на мелкие кости — похоже, они принадлежали именно этим зверькам.
«Как раз кстати».
Пока Хванин ждал высвобождения души, он получше пригляделся к телу: создание и правда выглядело диковинно.
Обликом оно походило на амазонскую беличью обезьянку, однако хвост двоился, словно у японского кошачьего ёкая нэкомата, а на груди, возле самого солнечного сплетения, виднелась серая чешуйка размером с фалангу большого пальца — точь-в-точь под цвет шерсти.
Зверек был крошечным, а мордочка — на удивление кроткой.
Подумав, что на Земле такая зверушка пользовалась бы бешеным успехом, Хванин поднял посох, заметив, как из мертвого тела двухвостой обезьяны начинает струиться душа.
— ...
Впрочем, её очертания подозрительно напоминали душу ящеролюда.
Если души зеленых монстров или тварей со звериными головами представляли собой бесформенную туманную дымку, лишенную прежнего облика, то душа обезьяны — пусть и слегка размытая, прямо как у человека-ящера, — сохраняла четкие, вполне узнаваемые прижизненные черты.
Откуда такая разница?
Неужели?..
Преисполнившись смутных надежд, Хванин приказал душе двухвостой обезьяны: «Иди ко мне». Та в мгновение ока обратилась в сферу души и впиталась прямо в его грудь.
Бум.
— Хм.
В тот миг, когда дух обезьяны снизошел в его плоть, сердце сокрушительно заколотилось.
При таком бешеном ритме в груди должно было невыносимо заколоть, но боли не было вовсе; затем тело обдало жаром, и Хванин осознал суть происходящей перемены.
Сердце качало кровь мощными, частыми толчками, разгоняя ток крови до предела.
Дело не сводилось к простому жару и бурлящей крови: по мере того как по жилам разливалось тепло, мышцы расслаблялись, словно сбрасывая оковы.
Но сила при этом никуда не уходила — напротив, каждый мускул наливался упругостью, вбирая в себя невиданную мощь.
— ...?
Внезапно Хванин опешил: стоявшее перед ним дерево вдруг показалось ему простой детской лесенкой; он недоверчиво коснулся коры обеими руками.
Древесный ствол ощущался столь же привычным, как давно знакомый инструмент.
Даже не глядя, он пальцами угадывал каждую трещинку в толстой коре, а в голове сами собой всплывали точки опоры — куда поставить ногу, за что ухватиться, чтобы взлететь наверх без малейших усилий.
То было не просто отвлеченное знание, а диковинное ощущение навыка, въевшегося в саму плоть.
Хванин без колебаний пустил в ход руки и ноги и меньше чем за минуту взлетел на двадцатиметровое дерево, будто взбежал по ступенькам.
Ки-и-и!
Кью-у~.
Сбившиеся на самой верхушке двухвостые обезьяны изумленно таращились издали на Хванина, вскарабкавшегося наверх точь-в-точь как они сами.
Замерев на толстом суку подобно леопарду, Хванин скользнул взглядом по обезьянам, а затем оглядел раскидистую крону.
«Так и есть».
Он безошибочно понимал, какая ветвь выдержит его вес, а какая с треском обломится.
Доверившись этому чутью, Хванин, словно канатоходец, легко переступил по ветвям, сорвал четыре желтых плода и, работая лишь одной рукой да ногами, плавно соскользнул вниз по стволу.
«Осталось минуты три?»
Сложив сорванные плоды и поклажу, Хванин ухватил кору большим и указательным пальцами и с силой потянул.
Хрясь!
Живая древесина оторвалась куском вместе с корой.
Мало того что пальцы обрели чудовищную цепкость, так еще и кожа огрубела: ни заноз, ни малейшей царапины не осталось.
Взяв копье, он сделал несколько колющих выпадов и широких взмахов.
Ву-у-ух! Свист, свист!
От размашистых рубящих ударов древко изгибалось дугой, а колющие выпады прошивали воздух с резким свистом спущенной стрелы.
Когда действие вселения души двухвостой обезьяны иссякло, жар спал, а сердцебиение вернулось к привычному ритму.
Из-за того что сердце колотилось в полтора раза быстрее обычного, он опасался отдачи, но, кроме легкой вялости во всем теле — словно только что проснулся, — никаких последствий не ощущалось.
«Неужели не только мышцы, но и внутренние органы становятся эластичнее?»
— А неплохо.
Убедившись, что никаких побочных эффектов практически нет, Хванин вселил в свое тело душу зеленого монстра, покоившуюся на роге посоха.
— Хм.
Сердце вновь ускорило бег, но до темпа двухвостой обезьяны ему было далеко; температура едва поднялась, да и сила...
Вжух, свист, ух...
...от обычного состояния почти не отличалась.
Испытав на себе вселение души зеленого монстра, Хванин пришел к однозначному выводу.
— Если существо обладало особым умением или способностью, его душа сохраняет прижизненный облик. А если это заурядная тварь без всяких выдающихся черт, то и душа её выглядит как бесформенный туман.
Вселение души зеленого монстра дало лишь мизерную прибавку к физическим параметрам, тогда как дух двухвостой обезьяны наделил его навыком лазания по деревьям, а за счет разгона кровотока повысил эластичность мышц и гибкость суставов.
Умение лазать по ветвям оказалось на редкость полезным: способность взлететь на двадцати-тридцатиметровый ствол за минуту идеально подходила как для отступления, так и для ухода от атаки.
Главное — физические способности, возрастающие благодаря ускорению кровотока.
Хванин поднял голову и, взглянув на стаю обезьян, с любопытством глазевших в его сторону, криво усмехнулся.
— Хм.
При содействии «Заначки» убив двух двухвостых обезьян и собрав их души, Хванин с досадой вздохнул.
Оказывается, вместимость душ ограничена шестью штуками. Связано ли это как-то с тем, что сфера души держится шесть часов?
Освободив одну из сфер души зеленого монстра и поместив на ее место душу недавно добытой двухвостой обезьяны, Хванин освежевал тушу и принялся разделывать ее лезвием мультитула.
Словно долгожданный дождь в засуху, это был первый белок, добытый им в джунглях. Пусть даже обезьяна — выбрасывать добычу он не собирался.
— ...
Но стоило содрать шкуру, как движения Хванина замедлились, а в голове укоренилась мысль: «И это действительно придется есть?»
Без шкуры тушка пугающе напоминала человеческое тело.
К тому же в мире, где Хванин жил прежде, как раз свирепствовала жуткая эпидемия, предположительно вызванная омерзительными пищевыми привычками китайцев, так что неприязнь была более чем объяснима.
«В конце концов, это просто мясо. «Заначка» ведь тоже живое существо, и если оно годится в пищу, то почему обезьяна не должна?»
Поборов отвращение и приведя мысли в порядок, Хванин закопал голову и внутренности, разрубил тушу на части и принялся жарить отдельно туловище и конечности.
— ...
При жизни цветовая гамма двухвостой обезьяны была светло-зеленой, а по мере запекания мясо белело, так что есть его наверняка безопасно.
Вскоре мясо прожарилось и в цветовом спектре стало абсолютно белым, поэтому Хванин взял насаженную на деревянный вертел лапку, похожую на куриное крыло, и осторожно откусил кусочек.
— ...Хм.
Если отбросить брезгливость, вкус оказался вполне сносным. Напоминал смесь креветки и курицы примерно в пропорции семь к трем, а по текстуре мясо было чуть жестче куриной грудки.
Запах был на удивление слабым — без специфического душка, свойственного хищникам.
Возможно, дело в том, что сразу после забоя он перерезал ей горло, выпустив кровь, и немедленно выпотрошил.
— Будешь?
Квяк.
«Заначка» демонстративно отвернула мордочку. Хванин горько усмехнулся и быстро доел оставшееся мясо.
Лапки у обезьян были тонкими, а сами тушки маленькими, так что расправиться с обеими удалось быстро. Однако из-за постоянного внутреннего напряжения под ложечкой неприятно заныло, словно желудок наотрез отказывался принимать эту пищу.
«И как только китайцы такое жрут?»
Закапывая кострище и обглоданные кости, Хванин пробормотал:
— Больше к этой дряни не прикоснусь.
В здешних дебрях несварение, рвота или понос мгновенно приведут к резкому истощению сил и выносливости.
А потеря сил означает утрату боеспособности, что равносильно смертному приговору.
Уж лучше питаться насекомыми — с ними хотя бы меньше душевных терзаний.
Чтобы отвлечься от тяжести в желудке, Хванин перекусил желтым плодом и, шагая вверх по течению реки, помахивал посохом, пытаясь воспроизвести бесцветный взрыв, который применял зеленый монстр.
Проявление любых способностей начиналось с активации зрения душ.
Он был твердо уверен, что бесцветный взрыв — это духовный взрыв, а значит, ключ наверняка крылся в манипуляции сферами душ...
Пока он размышлял, дорогу ему преградили пятеро тварей с головами зверей; Хванин, даже не прибегая к спиритизму, бросился на замешкавшихся чудовищ и яростными выпадами копья покончил со схваткой в мгновение ока.
Кхек!
Кья-а-ук!
Гр-р-р...
Двое рухнули замертво с полуотрубленными головами. Трое остальных лишились конечностей или валились наземь с распоротыми животами, роняя кишки, так что Хванин поочередно добил их ударами в сердце, избавив от мучений, после чего смахнул кровь с наконечника и пробормотал:
— Я определенно стал сильнее.
Движения стали проворнее, а запас выносливости заметно возрос.
Ради пробы прыгнув с места у подходящего дерева, он взмыл почти на метр тридцать. С такой прыгучестью ничего не стоило перемахнуть через трехметровую стену.
— ...
С чего вдруг такой скачок в силе? Тело изменилось вместе с пробуждением странной способности видеть души и управлять ими?
Впрочем, это к лучшему. Значит, шансы выбраться из чащи только возросли.
Глядя, как из тел поверженных тварей с головами зверей вытекают души, Хванин вдруг вспомнил одну деталь, и глаза его блеснули.
Приказав душам ждать на месте и не возноситься, он отправился за спрятанным за деревом посохом из оленьего рога.
Зеленый монстр, сжимая посох и глядя на него, бормотал нечто похожее на заклинание. Но что, если это были вовсе не слова заклятия, а лишь бормотание для концентрации?
«Если так...»
— «Заначка», ко мне.
Квя.
Посадив смирно сидевшую на посохе «Заначку» на правое плечо и сжав древко в руке, Хванин открыл зрение душ и сосредоточился.
Духовный взрыв.
Хоть это и называлось взрывом, на деле сжатая вибрация высвобождалась в единый миг. Пожалуй, название «духовная вибрация» подошло бы куда больше.
Взрыв души. Вибрация души. Бесцветный, лишенный запаха, не имеющий формы... взрыв.
Стоило сосредоточиться на ощущениях холода и тепла, струящихся внутри тела, как обе энергии слегка заколебались.
Вскоре тепло и холод, прежде перетекавшие через ладонь, сжимающую посох, хлынули в обратном направлении — из руки прямиком в древко.
Казалось, будто рука стала длиннее. Он отчетливо ощущал, как сферы души отзываются на холод и тепло.
Устремив взгляд на дерево в двадцати метрах перед собой, Хванин сжал посох так, словно хотел переломить его, и сделал выпад.
— Вперед!
В тот же миг шесть духовных сфер, зависших над посохом, разом сорвались к цели, и...
Гро-о-ом!
Череда невидимых взрывов обрушилась на дерево с сокрушительной силой.
Уворачиваясь от летящих во все стороны листьев, щепок и кусков коры, Хванин вдруг застонал, схватившись за лоб от накатившей непонятной боли.
— С чего вдруг голова раскалывается?..
Едва пробормотав это, Хванин онемел при виде открывшегося зрелища.
Ствол пятиметровой толщины покрывали глубокие борозды, будто его яростно драл когтями гигантский бурый медведь.
Мощь впечатляет. Но откуда эта пульсирующая боль в висках?
Неужели оттого, что все духовные сферы сорвались одновременно?
Выходит, отклик сфер на внутреннюю энергию послужил сигналом к общему залпу? Если мысленно разделять их перед выстрелом, они полетят по одной?
Помотав головой, Хванин внезапно ощутил подступивший озноб и тяжело вздохнул.
Один духовный взрыв ни за что не поглотил бы столько тепла; судя по всему, одновременный выброс шести зарядов многократно усилил расход энергии.
С сожалением отметив, что душа двухвостой обезьяны, припасенная ради усиления, тоже ушла впустую, Хванин поглотил дух убитого монстра с головой зверя, помассировал переносицу и двинулся вверх по течению реки.
Ш-ш-ша-а... Плеск...
Курлы... Клы-ы-ык...
То ли он сбился с пути, но спустя час непрерывной ходьбы Хванин вышел вовсе не к верховьям реки, а к обрыву над Великим озером.
Сама по себе ошибка беды не сулила, однако крики птиц, которых здесь раньше не водилось, заставили Хванина насторожиться.
Он тут же припал к земле в зарослях кустарника высотой по грудь, осторожно подполз к краю и, слегка раздвинув ветви, вгляделся в небо.
«Дикие гуси? Или чайки? Перспектива здесь странная, размер никак не разобрать».
Рогатый кит хотя бы выпрыгивал из воды, давая ориентир для масштаба. Но парящие в вышине птицы не поддавались никаким оценкам.
С виду напоминают обычных чаек, но все же...
Если даже обостренным зрением, позволяющим различить зеленого монстра за триста метров, их толком не разглядеть, значит, они либо крошечные, либо кружат на огромной высоте.
И если верно второе, перед ним не просто птицы, а опасные твари.
Насчитав в стае около тридцати четырех особей, Хванин решил на всякий случай держаться подальше от обрыва.
Если они окажутся агрессивными и бросятся в атаку, заметив его, нужно успеть укрыться под сенью леса.
— ...
Впрочем, куда больше беспокоило то, как пристально «Заначка» пялилась на незнакомых птиц.
Если вспомнить, «Заначка» вела себя точно так же еще до того, как они впервые вышли к Великому озеру.
— Твои сородичи, что ли?
Кря?
Хванин легонько подтолкнул зверька, и «Заначка», склонив голову набок, уставилась на него снизу вверх.
А затем снова вперила немигающий взгляд в стаю, будто завороженная.
— ...
От этого зрелища Хванину стало не по себе — так кошки или собаки порой часами сверлят глазами пустой темный угол.