Урен прищурилась и посмотрела на Эдварда Раднера.
Он оказался в точности таким, как о нем рассказывали: крепкого телосложения, с добрыми глазами.
Но и эта доброта наверняка была лишь иллюзией.
Люди — коварные существа. Тех, кто соответствует их стандартам, они называют «добрыми», а тех, кто нет — «злыми».
Поэтому Эдвард, прослывший среди знати добрым и верным, на самом деле был лишь умелым политиком, искусно лавирующим в высшем обществе и клеймящим злодеями всех, кто не соответствовал его меркам.
Урен прекрасно знала таких людей.
Идиоты из Магической башни, неспособные постичь истину темной магии и возомнившие, будто знают о волшебстве всё, и глупцы из Магического совета были точно такими же.
Эдвард, без сомнения, был точно таким же — лицемером, до тошноты притворяющимся благородным, хотя на самом деле в нем не было ничего благородного.
«Нужно было покончить с этим быстрее».
Еще вчера эти двое явно враждовали.
Поскольку Урен творила магию, используя человеческие сердца в качестве проводника, она умела считывать эмоции, а потому не могла ошибиться.
И, как она и ожидала, даже сегодня утром они не разговаривали, словно были совершенно чужими людьми.
Она использовала магию невидимости, чтобы шпионить за ними, так что не могла ошибиться.
Но внезапно появиться вот так...
Урен гордилась своей исключительной осторожностью.
Однако на сей раз она, похоже, просчиталась, упустив из виду, насколько непостоянны человеческие сердца, способные время от времени меняться.
Впрочем, это не имело значения.
Каким бы искусным фехтовальщиком он ни был, он оставался всего лишь изнеженным графским сынком.
Пусть во время учебы в Академии он и славился превосходным владением мечом, до нее доходили слухи, что в последнее время он забросил тренировки, и его навыки были уже не те, что прежде.
Поэтому перед мощью темной магии он окажется совершенно бессилен.
Ведь темная магия — это истина, единственная истина, несущая свет невежественным.
— Убейте их.
Стоило Урен протянуть руку вперед, как трое рыцарей синхронно двинулись с места.
Рыцари, повинующиеся малейшему жесту Урен...
Судя по доспехам, они выглядели как рыцари Земель Бронте, но то, что они подчинялись воле Урен, означало лишь одно...
«Темная магия».
Спустя три года ко мне вернулись обрывки воспоминаний, и только теперь детали мозаики наконец сложились воедино.
Урен определенно была темным магом в этой истории.
Безумной чернокнижницей, затаившей глубокую обиду на изгнавший ее магический мир и уверовавшей, что лишь темная магия — единственная истина.
Значит, та фиолетовая мана, которую я видел, была маной темной магии.
Угрожающая магия, действующая с использованием человеческой жизненной силы и сердец в качестве проводника...
«Но это не важно».
Будь то темная магия или что угодно еще, то, что я должен сделать, предельно ясно.
— Держитесь позади меня, миледи.
Защитить Анию Бронте.
Одно лишь укрепление этой решимости заставило меня ощутить необъяснимый прилив сил.
Это было поразительно.
Ву-у-ух!
Стоило мне изменить настрой, как мечи рыцарей, рассекающие воздух, словно замедлили свой ход, будто при замедленной съемке.
Поэтому отразить летящие в меня клинки было несложно.
Когда я нанес точный удар аккурат между рукоятью и лезвием, меч шедшего впереди рыцаря закружился в воздухе и рухнул на землю.
— Эдвард! Не вздумай пострадать!..
— Не волнуйся, Ания.
Услышав встревоженный голос Ании, я перехватил меч и нанес удар обратной стороной рукояти прямо в живот рыцарю.
Со стоном рыцарь повалился вперед, и его затуманенный взор наконец прояснился.
Я тут же бросился на оставшихся двоих рыцарей.
В обычной ситуации я бы не стал совершать подобное движение.
Сближение с противником неизбежно означало открытие уязвимых мест.
— Но если вы не сделаете первый шаг, молодой господин, вам придется лишь следовать чужой игре.
Именно так говорил Риктман.
Тогда я не понимал его слов — зачем сражаться, сознательно открывая свои уязвимые места.
— В этом и заключается суть защиты.
— Но как нападение на противника может быть защитой?
— Хо-хо, когда-нибудь вы и сами всё поймете, молодой господин.
Риктман, теперь я наконец понял твои слова.
Защищать — значит иметь волю оберегать, даже если придется сгореть.
Эта решимость становится отвагой, прогоняя прочь ненужный страх и сомнения.
— Остановите его!
Урен зачитала заклинание. И в глазах рыцарей вновь закружилось фиолетовое свечение.
Но я чувствовал, что справлюсь. Во мне поднялась безосновательная отвага, шептавшая, что я смогу одолеть двух обученных рыцарей и Урен.
Я рванулся вперед, заходя в слепые зоны рыцарей, заставляя их клинки скрещиваться друг с другом, заблокировал летящее лезвие, а затем быстро нанес удар рукоятью меча.
После мощного удара в бок один из рыцарей рухнул на землю.
В тот же миг в мою сторону полетел клинок, и я изо всех сил взмахнул мечом снизу вверх.
— Дзынь!
От столкновения клинков посыпались искры. Я проскользнул в образовавшуюся брешь.
Даже малейшая оплошность могла стоить мне ранения, но страха не было.
Разум оставался кристально чистым, а перед глазами стояла лишь победа. Словно скаковая лошадь, мчащаяся к финишу, я видел перед собой единственную цель.
Я зажал меч рыцаря между рук, сковав его движения, а затем подсек ему ногу, заставив потерять равновесие.
— Паралич!
Магия, которую в обычных условиях я побоялся бы использовать из-за страха неудачи, сработала мгновенно.
Тело рыцаря застыло, словно заледенев. Теперь осталась только Урен.
— Угх!..
Урен вскинула руку, и с ее ладони сорвались клубы фиолетовой маны.
— Рассеивание!
Но я оказался быстрее.
Моя воля защитить Анию была сильнее, чем желание Урен убить Анию и меня.
Сильная воля никогда не проигрывает. Риктман всегда твердил об этом.
И он был прав.
— Кх!..
Магический круг, собиравшийся на кончиках пальцев Урен, рассыпался, словно время повернуло вспять.
— Невозможно!
Урен вскрикнула, но я уже подобрался к ней вплотную.
Она отчаянно попыталась снова использовать магию, вычерчивая магический круг, но...
— Вжих!
Когда я взмахнул мечом по диагонали вверх, наполненное маной лезвие рассекло магический круг.
— Черт!
— Всё кончено!
Я вновь замахнулся мечом. Клинок, стремительно рассекающий воздух, резко замер у самого горла Урен.
На мгновение воцарилась тишина. Исход битвы был решен.
— Признай поражение, Урен Хайт.
Ноги Урен подкосились, и она рухнула на колени. Мой меч по-прежнему покоился у ее шеи.
— Я сдаюсь.
После этого Урен, закованную в магические кандалы, увели рыцари Земель Бронте и заперли в подземной темнице поместья.
Как только фестиваль завершится, ее перевезут в Центральную тюрьму Кальседбара в имперской столице и накажут по законам Империи.
По обвинениям в покушении на убийство аристократов, запрещенных магических исследованиях, присвоении чужого имени и множестве других преступлений ей грозило как минимум пожизненное заключение.
Но для самой Урен это было даже к лучшему.
Не окажись она за решеткой, останься она рядом с Йоханом — и темная магия окончательно поглотила бы ее.
Она поглотила бы ее сердце и жизненные силы, обрекая на вечные муки, от которых не спасла бы даже смерть.
Что же касается остального...
Валентайн Бронте, едва услышав новости, пришел в неописуемую ярость.
Бросив все дела, он примчался босиком, крепко прижал к себе Анию и принялся благодарить богов.
— Спасибо тебе огромное, Эдвард... Без тебя...
— Я лишь сделал то, что был должен.
Герцог крепко сжал мои ладони и принялся без конца кланяться в знак признательности.
Он сказал, что даст мне все, что я пожелаю, но я отказался.
Я сделал это не ради награды. Защитить ее было просто обещанием.
И, несмотря ни на что, фестиваль продолжился.
Потому что Ания упрямо настояла на том, что не желает портить праздник из-за случившегося с ней.
Благодаря этому горожане, ни о чем не подозревая, продолжали беззаботно веселиться.
Приближался вечер — солнце медленно клонилось к закату, скрываясь за горным хребтом.
Мы с Анией направились к месту проведения фестиваля. Пришло время произнести подготовленную поздравительную речь.
Праздничная ночь становилась все глубже.
Направляясь к городу, где веселье постепенно достигало своего апогея, Ания то и дело украдкой поглядывала на профиль Эдварда, который шел рядом, устремив взор строго перед собой.
— Я пришел, чтобы сдержать обещание.
— Я ведь говорил, что защищу тебя.
При воспоминании об этих словах сердце Ании начинало бешено колотиться.
И в то же время ей было стыдно.
Эдвард не пожалел сил, чтобы сдержать обещание и защитить ее, а она устраивала глупые истерики лишь из-за того, что не могла вспомнить детское обещание.
К тому же, разве она сама не обещала ему больше не дуться?
И это обещание она с треском провалила.
«Какая же я дура...»
Ей было совестно даже смотреть на Эдварда.
И все же, когда она смотрела на лицо Эдварда, мягко озаренное лунным светом, ее сердце замирало.
В тот миг, когда она думала, что все потеряно, воспоминание об Эдварде, появившемся подобно герою, заставляло ее тело трепетать.
«Эдвард...»
Этот мужчина снова спас ее.
«Ах... Эдвард».
Как и в далеком детстве, именно этот мужчина всегда спасал ее.
— Эдвард.
Ания рефлекторно прикрыла рот ладонью, испугавшись сорвавшегося с губ имени, но Эдвард уже смотрел на нее.
Он спросил мягким голосом:
— Волнуешься?
— Нет.
— Не стоит волноваться. Просто выступи так, как мы репетировали, и спускайся.
— Нет... дело не в этом.
Ания никак не могла подобрать нужные слова, крутившиеся на языке.
Ей следовало сказать, что ей жаль. Что она была неправа.
Но для этого требовалась смелость.
Но разве Риктман не говорил ей, что, извиняясь за свои ошибки, нужно говорить искренне?
И пусть она не привыкла выражать искренность вслух, ее охватил тревожный страх: если она не заговорит сейчас, Эдвард покинет ее навсегда.
Поэтому она решила проявить храбрость.