— Что, по-твоему, ты творишь?
Вместе с голосом Эдварда в столовой воцарилось ледяное молчание. В этой удушающей тишине его прерывистое дыхание слегка касалось волос Ании.
— Твое лицо... — Ания нежно прикоснулась к щеке Эдварда. Его черты застыли в холодном оцепенении, а по коже струилась кровь.
— Да какое значение имеет мое лицо! — Выхватив платок, Эдвард плотно обернул его вокруг ее шеи.
Только тогда Ания почувствовала жгучую боль. Кожу словно опалило огнем.
— Что, черт возьми, ты пытаешься с собой сделать?!
Его глаза полыхали яростью. Вглядываясь в их безумный блеск, Ания слабо улыбнулась. Какой же прекрасный у него взор. Встретив этот пылающий взгляд, она подумала, что рана на шее больше не имеет абсолютно никакого значения.
Хоть из его собственной щеки текла кровь, именно рана Ании приводила Эдварда в удушающее бешенство. И в этой вспышке гнева девушке причудилась любовь. Сердце затопила нежность.
Но вместе с ней поднялось и странное раздражение к мужчине, который не обратил бы на нее внимания, не зайди она настолько далеко. Настанет ли день, когда искреннее признание сорвется с губ этого лживого человека?
Он любил ее, даже когда она вела себя до безумия эгоистично. Но если его привязанность угаснет, это приведет к катастрофе. Впрочем, прямо сейчас Ании была жизненно необходима эта любовь. Без уверенности в его чувствах она задыхалась от изнеможения.
— Значит, ты не обратишь на меня взора, пока я не зайду так далеко? — выдохнула Ания, и при этих словах лицо Эдварда окончательно окаменело.
До крови прикусив нижнюю губу, он крикнул:
— Лорендель!
Ожидавшая за дверью служанка вошла с напряженным видом и склонила голову.
— У нее порез на шее. Обработай рану и отведи Анию в самую дальнюю комнату. Убери оттуда все опасные предметы и приставь охрану. Никакой свободы передвижения.
— Да... я всё сделаю.
Рука Лорендель мягко опустилась на спину девушки.
— Пойдёмте, леди.
— Не называй меня так. Я больше не принцесса Бронте.
— ...Давайте пока просто уйдем.
Прижимая к ране пропитавшийся кровью платок, Лорендель увела Анию.
Окинув взглядом запятнанную каплями крови столовую, Эдвард вновь опустился за стол. Он занес вилку над кусочком козлятины, собираясь отправить его в рот, но тут же с силой швырнул прибор на скатерть и поднялся.
Аппетит пропал окончательно.
Поместье рода Бронте.
Прошло уже больше недели с тех пор, как покои герцога Валентайна Бронте оказались плотно заперты.
«Я отрекаюсь от имени Бронте».
Всё изменилось в тот день, когда Ания сделала это шокирующее заявление о своём уходе из семьи.
Герцог почти не притрагивался к еде, пропуская трапезы, и полностью забросил дела. Слуги с тревожными лицами толпились перед его дверью — едва ли это могло заставить хозяина выйти, но они просто не знали, что ещё предпринимать.
К счастью, его помощник Джошуа взял управление на себя, предотвратив панику. Однако если бы Валентайн продолжил игнорировать официальные приемы и собрания, по светскому обществу неизбежно поползли бы дурные слухи. В газетах и без того обсуждали отречение Ании, а аристократы вовсю сплетничали, будто герцог из-за этого объявил голодовку.
В момент, когда слуги в очередной раз сокрушенно вздыхали, за их спинами раздались тяжелые шаги.
— Дайте пройти, пожалуйста.
Перед ними стоял мужчина с седеющими волосами и исчерченным морщинами лицом. Лишь его глаза поблескивали холодно и проницательно.
Это был Джошуа.
Слуги поспешно расступились, и помощник постучал в дверь герцога.
— Герцог, это Джошуа.
Но ответом ему была тишина.
— Я вхожу.
Не дождавшись ответа, Джошуа открыл дверь.
На его счету числилось немало спасений рода Бронте от кризисов, из-за чего авторитет помощника был непререкаем. Герцог не являлся исключением, а потому, лишь мельком взглянув на вошедшего без приглашения Джошуа, промолчал.
— Что случилось?
— Герцог, как вы себя чувствуете?
— Не стоит беспокоиться.
— Как я могу не беспокоиться? — Тяжело вздохнув, Валентайн спросил с измученным видом: — Моя дочь... Вы нашли её?
— Поиски продолжаются. Мы разослали людей во все уголки, так что скоро непременно найдём её.
— Разве она не отправилась к Раднерам?
— Мы связались с домом Раднер, но...
— Вот как...
Лицо герцога, на мгновение озарившееся надеждой, вновь потемнело.
— Но что куда важнее, герцог...
— В чём дело?
— Что касается конференции Северного союза... Не следует ли вам лично присутствовать на собрании?
Валентайн глубоко вздохнул:
— Отправляйся ты.
— Но... это будет уже восьмой раз, когда я выступаю вашим доверенным лицом. Другие семьи пока относятся к вашему положению с пониманием, но такими темпами вы утратите их доверие.
— Доверие...
Валентайну было плевать на доверие.
Всё, что он делал, было ради семьи. Ради защиты единственной оставшейся дочери.
Но этот ребёнок ушёл.
Она ушла, проливая слёзы и отрекаясь от рода Бронте.
Все решения, принятые им ради её блага... Должно быть, для неё они стали удушающей клеткой. Только после ухода Ании Валентайн осознал, насколько ошибался.
Но было слишком поздно.
Дочь покинула его. Ушла туда, откуда, возможно, уже никогда не вернется.
И всё же он найдёт её. Обязательно найдёт и вымолит прощение. Признает все свои ошибки и посвятит остаток жизни ей. Если бы только она могла обрести счастье, он терпимо отнесся бы к любым унижениям и защитил род.
«Поэтому, пожалуйста... вернись».
Глядя на Валентайна, который искренне молился, судорожно сжав руки, Джошуа склонил голову:
— В таком случае надеюсь, что вы соберётесь с силами.
Медленно выходя из покоев герцога, помощник едва заметно ухмыльнулся.
День, когда род Бронте падет в его руки, был уже не за горами.
— Вам нельзя двигаться. Нужно как можно больше отдыхать... и наносить эту мазь дважды в день.
— Спасибо.
— Тогда я откланяюсь.
Глядя, как Лорендель кланяется на прощание, а пожилой лекарь уходит, Ания почувствовала, как её охватывает смутная апатия.
Шею жгло огнём. Было ли дело в ране или в произошедшем — она не знала. Но образ пылающих глаз Эдварда преследовал её, словно призрак, так что причина кролась определенно в нём.
— Леди...
Проводив лекаря, Лорендель вернулась в комнату.
— Я больше не леди. Зови меня просто Анией, так будет лучше.
— Но как я смею...
— Просто делай, как я говорю.
Тепло окончательно исчезло из глаз Ании. Ощутив исходящий от её взгляда мороз, Лорендель вздрогнула и поспешно кивнула:
— Тогда... госпожа Ания, пожалуйста, отдыхайте и набирайтесь сил.
Проводив взглядом Лорендель, практически выскочившую из комнаты, Ания дождалась стука защелкнувшейся двери и нежно коснулась шеи.
Пока мазь дарила прохладу горящему порезу, кожу покалывало от резкой пульсации.
«Больно».
Когда приступ утих, Ания вновь провела пальцами по ране. Колющая боль постепенно уступала место тупой, ноющей тяжести.
Ания тихо хмыкнула.
Каждый раз, когда рану пронзала вспышка боли, перед глазами всплывал Эдвард. Тот самый миг, когда он, подобно герою, кинулся спасать её — за мгновение до того, как лезвие вонзилось в плоть.
«Неужели я действительно собиралась умереть?»
Вглядываясь в смутные обрывки воспоминаний, Ания пыталась восстановить хронологию.
Она взяла нож. Приставила его к шее. Нажала.
Был ли это её осознанный выбор? Или ей просто хотелось привлечь внимание Эдварда?
Впрочем, размышлять об этом уже не имело смысла.
Ания осознала главное: сделав заложницей собственную жизнь, она сможет удержать этого мужчину рядом.
Её охватило облегчение от мысли, что она способна достучаться до сердца Эдварда хотя бы таким способом. Но следом из глубин души поднялась горечь — темная, липкая, неизъяснимая эмоция.
Слишком похожая на любовь, чтобы назвать её лишь одержимостью. Слишком близкая к надежде, чтобы сойти за отчаяние.
После долгих терзаний Ания наконец подобрала нужное слово. Но, найдя его, пожалела о своем открытии.
Это была жалость. Жалость к самой себе, вынужденной ставить на кон собственную жизнь ради чужой любви.
Горькое чувство, расцветающее в груди, оказалось унизительной жалостью к собственной ничтожности.
Ания тихо рассмеялась.
Даже она не могла понять безумия, охватившего её: страстно желать обладать мужчиной и одновременно презирать себя за эту всепоглощающую страсть.