— Из этого выйдет отличная история.
В тот миг, когда скользившее по пергаменту гусиное перо вновь окунулось в чернильницу, Аня Йерчевиц удовлетворенно улыбнулась.
Со времени визита Эдварда она полностью посвятила себя писательству. Запершись в своих покоях и забыв о еде и питье, она строчила с таким неистовым усердием, что слуг дома Йерчевиц бросало в холодный пот.
После столь долгого и глубокого погружения в работу на пергаменте наконец обрела форму великолепная история.
Однако чего-то все же не хватало. На протяжении всего повествования то и дело всплывали чувства и сюжетные линии, которые невозможно было до конца понять. Подобно мозаике с недостающими деталями, эта история все еще оставалась незавершенной.
И тогда Аня Йерчевиц решила заполнить эти пробелы. Она немедленно отправилась на поиски Ании Бронте и привела ее сюда.
Оказалось неожиданностью, что Ания владела ее древним артефактом, но... Благодаря этому история сделалась еще более захватывающей. Слишком живая, чтобы именоваться простым рассказом, и оттого еще более осязаемая, жалостная и отчаянная.
Пусть мир и полон бесчисленных историй, а хорошие сюжеты льются через край, созерцание происходящего собственными глазами пробуждало совершенно иные чувства.
Эдвард Раднер и Ания Бронте.
В бесчисленных вариантах прошлого, которые Ания поворачивала вспять, они жаждали друг друга, ранили друг друга, терзали друг друга, но в конечном счете все равно стремились быть вместе. Неизменным оставался лишь один факт: они любили друг друга слишком сильно.
Даже когда воспоминания тускнели из-за обращенного вспять времени, чувства между ними никуда не исчезали. Поэтому Эдвард влюблялся в Анию с первого взгляда, а Ания начинала желать Эдварда.
Постепенно они менялись. Скорбь от потери друг друга закаляла их и преображала. Безрассудное сердце, полагавшее, будто отдавать — это все, превратилось в любовь, способную понять, что именно принесет радость. Эгоистичное сердце, скрывавшее собственную привязанность и требовавшее лишь чужой любви, стало искренним чувством, осознавшим, как важно и дарить, и принимать любовь.
«Этого должно быть достаточно».
Аня Йерчевиц мгновенно прокрутила в мыслях бесчисленные временные линии, изменившиеся из-за возвратов Ании. Проанализировав за краткий миг целые десятилетия, она слегка кивнула.
Теперь этого хватало. Их сердца были готовы изменить судьбу.
— Ания. И Эдвард, — окликнула Аня двоих, все еще пребывавших под впечатлением от своего воссоединения.
Обе пары глаз обратились к ней. Дракон мягко улыбнулась, порадовавшись тому, как сильно их взгляды походили друг на друга.
— Теперь я расскажу вам, как изменить судьбу с помощью этого ожерелья.
— Судьба по своей сути подобна гигантскому колесу, которое невозможно повернуть.
На протяжении всей своей жизни я никогда не верил в то, что называют судьбой. Существуй на свете предопределенный рок, не имело бы смысла жить изо всех сил. Сам факт того, что все предрешено заранее, вызывал лишь внутреннее отторжение.
— Это сила, которая движет миром.
Так что не было ничего странного в том, что слова Ани казались абсурдной бессмыслицей. Тем не менее, я поразился тому, что подобная сила действительно существовала.
— Но вы утверждаете, что судьбу можно изменить?
— Можно.
Кто-то однажды сказал, что лучше держать рот на замке, когда не знаешь ответа. Поэтому спорить со словами Ани не имело смысла. Ничего бы не изменилось от пререканий с драконом, прожившим тысячи лет.
— Однако этот процесс не из легких. Подобное возможно лишь в том случае, если позволит сама судьба.
— Если судьба позволит...
— Что значит «если судьба позволит»? — спросила Ания.
Аня Йерчевиц задумчиво хмыкнула, словно не зная, как лучше объяснить, а затем ответила:
— С точки зрения смертного это трудно растолковать, но если выразиться проще, все возможно до тех пор, пока вы не идете против течения судьбы.
Взмахнув рукой, она сотворила в воздухе образ гигантской шестеренки.
— Все вещи в мире движутся благодаря переплетению бесчисленных шестеренок. Вы, смертные, тоже являетесь одной из них, да и я — лишь еще одно колесико в механизме судьбы.
Поймав одну из шестеренок, Аня медленно повернула ее. Вслед за ней синхронно пришли в движение и остальные детали.
— Все взаимосвязано подобным образом. А изменить судьбу — значит...
Крошечная шестеренка сдвинулась вслед за кончиком пальца Ани. Переместившись в совершенно другое место, она закрепилась там.
— Получается вот так.
Когда механизм вновь заработал, некоторые шестеренки замерли, другие закрутились быстрее, а третьи — медленнее.
— Понимаете?
— Да, — кивнул я на вопрос Ани.
Это было то, что называют эффектом бабочки. Стоило измениться участи одного человека, как тут же переписывались судьбы других.
— Поэтому судьбу не так-то просто переписать. Если бы ее можно было изменить из-за чьих-то пустяковых обстоятельств, в ее существовании не было бы смысла. И...
Аня снова повела рукой. Тогда одна маленькая шестеренка принялась стремительно метаться из стороны в сторону.
— Вот та самая судьба, которую Ания Бронте пыталась изменить, до сих пор поворачивая время вспять.
Найдя свое место, шестеренка изменила траекторию движения. Ни много ни мало, девятнадцать раз.
— Поворачивая время вспять?
— Я ведь еще не объясняла.
Аня вкратце изложила все, что произошло к этому моменту. Историю о том, как Ания девятнадцать раз возвращала время назад, пытаясь переписать предначертанное.
При этих словах все, что было погребено в глубинах моей памяти, обрело смысл.
— Та шестеренка.
Посмотрев на разделившуюся на девятнадцать ветвей судьбу, я указал на одну из шестеренок. На гигантскую шестеренку в самом центре. На ту, что продолжала вращаться с прежней скоростью, как бы сильно ни меняла свое положение маленькая деталь.
— Да. Эта шестеренка — ваша общая судьба, — Аня прищурилась. — Смерть Ании Бронте или Эдварда Раднера.
Судьба. Это нелепое слово показалось мне слишком тяжелым.
— Я не знаю, какое влияние ваша гибель оказывает на общую картину. Но это означает, что смерть одного из вас неизбежна.
Ания едва не рухнула прямо там, где стояла. Быстро подхватив ее, я крепко прижал девушку к себе.
— Ания. Все хорошо.
— Да.
Сколько же раз она поворачивала время вспять в этом хрупком теле? Сколько раз она погибала в бесчисленных мирах и сколько раз видела чужую смерть?
От одной только мысли об этом у меня защемило сердце.
— К слову, Эдвард, в этом мире ты встретишь свою кончину в великой войне, которая вот-вот разразится.
Я сумел сохранить спокойствие, даже услышав известие о собственной гибели. Это было странно. Я даже почувствовал облегчение от того, что умру вместо Ании.
Но я не умру. Если моя смерть означает, что Ании придется всю оставшуюся жизнь провести в муках... Я выживу во что бы то ни стало.
— Итак, — обратился я к Ане, — вы упомянули Ожерелье, меняющее судьбу. Значит, мы можем изменить этот рок?
— Если говорить прямо, то да.
Я облегченно вздохнул. Однако прежде чем я успел успокоиться, Аня продолжила:
— Но этот путь не будет гладким. Даже я не знаю, какие великие страдания вас ждут впереди.
— Я сделаю это.
Высвободившись из моих объятий, Ания сама сделала шаг вперед и приблизилась к Ане.
— Я сделаю это. Как бы больно ни было.
Ее глаза лихорадочно блестели.
Долго вглядываясь в глаза девушки, дракон затем перевела взгляд на меня.
Я чувствовал то же самое, что и Ания.
— Я сделаю это. Что бы ни стояло на нашем пути.
— Хорошо.
Аня положила ожерелье на ладонь. Алый драгоценный камень ярко мерцал.
— Коснитесь его руками. Я подвергну вас испытанию.
Мы переглянулись. Сделав глубокий вдох, мы крепко сжали ладони друг друга.
Рука Ании мелко дрожала, поэтому я крепче сжал ее пальцы и обнял девушку.
Мы соединили наши ладони. Кончики наших пальцев медленно коснулись самоцвета.
Сквозь пальцы начал медленно просачиваться алый свет. Вскоре он вспыхнул так ослепительно ярко, что мир вокруг затих, словно поглощенный этим сиянием.
Когда свечение угасло, на верхнем этаже особняка Йерчевиц осталась лишь Аня.
Некоторое время она пристально смотрела на место, где только что исчезли Эдвард и Ания, а затем вернулась к своему столу и разложила пергамент.
Взяв в руки гусиное перо, она принялась писать дальше историю, над которой трудилась.
— Интересно, что же произойдет...
Этого нельзя было предугадать. Пусть она и прожила достаточно долго, чтобы видеть чужие судьбы, узреть измененный рок ей было не под силу.
Аня вознесла тихую молитву.
Будучи бессмертным созданием, она прекрасно знала, насколько бесполезно это занятие. Боги являлись лишь иллюзией, сотворенной людьми. Молитва была лишь проявлением слабости, попыткой опереться на эти иллюзии.
И все же в их мольбах крылась какая-то жалкая, но мимолетная красота.
— Это лишь короткое испытание. Выдержите его.
Тихо прошептав эти слова лежащему на столе ожерелью, Аня поднялась со своего места.
Бесчисленные шестеренки все еще парили в воздухе. Величайший рок, который невозможно было изменить, как бы отчаянно ни бились две шестеренки по имени Ания и Эдвард.
Война.
Резня.
Голод.
Разрушение с заранее предрешенным концом.
Казалось поистине нелепым, что судьба целого мира может измениться лишь потому, что изменится их собственная участь. Что любовь простых смертных способна переписать историю.
— Вот почему я так увлеклась этим.
Кто бы мог подумать, что глупый человеческий романтизм, утверждающий, будто любовь в конце концов меняет мир, окажется правдой? Такого Аня никак не могла себе вообразить.
И именно поэтому происходящее доставляло ей такое удовольствие.