С каждым днем параноидальная одержимость Ании становилась все сильнее.
— Куда ты идешь?
Стоило ей почуять, что я собираюсь уходить, как она, даже если до этого спала, выбегала навстречу и, протирая глаза, принималась расспрашивать.
Куда я направлялся?
С кем должен был встретиться?
Что собирался делать?
— Я просто собираюсь встретиться с бароном Бальером. Его сын хочет пройти рыцарскую подготовку.
— Вот как?..
Я не встречался с другими женщинами и не держал в голове никаких дурных мыслей. Скрывать мне было нечего, поэтому я всегда говорил ей правду.
— Хорошо. Береги себя.
Выслушав мои объяснения, Ания послушно возвращалась в свою комнату, выглядя при этом вялой, словно промокший под дождем щенок.
Провожая взглядом ее удаляющуюся фигуру, я тихонько вздыхал.
Признаться честно, порой одержимость Ании меня тяготила. Стоило мне все объяснить, как она отпускала меня без лишних возражений, однако при виде ее беззащитной, хрупкой фигуры мое сердце почему-то болезненно сжималось.
Конечно, я все прекрасно понимал. Некогда могущественная семья Бронте теперь стремительно рушилась. Потерпев череду неудач в делах, они оказались на грани распродажи своих земель. Естественно, будучи представительницей рода Бронте, Ания не могла оставаться в стороне от этих потрясений. Ведь когда рушится семья, вместе с ней исчезает и твое положение в обществе.
Я понимал ее тревогу. Семья Раднер, напротив, крепла с каждым днем, и если бы я в один прекрасный момент потребовал развода, у нее не найдетусь бы никаких рычагов, чтобы удержать меня.
«Хотя я вовсе не собирался с ней разводиться».
Но, как ни странно, я не мог заставить себя возненавидеть Анию. Она не казалась мне ни надоедливой, ни неприятной. Напротив, порой мне даже льстило, когда она так отчаянно цеплялась за меня.
Ее расспросы о том, куда я направляюсь, создавали ощущение, будто она искренне провожает меня. То, как она слегка вжимала голову в плечи, провожая меня взглядом, то, как крепко обнимала на прощание, желая счастливого пути, — все это приносило мне странное удовлетворение.
Возможно, потому, что благодаря этому я чувствовал себя кем-то жизненно необходимым для нее.
Я не до конца понимал причину, но осознавал, что это чувство сложно назвать благородным. Оно граничило с чистейшим, уродливым эгоизмом. Осознание того, что ее тревога подпитывает мое счастье, заставляло меня испытывать глубокое отвращение к самому себе.
Но злился я вовсе не на Анию. Меня злили мои собственные эмоции — те низкие и грязные чувства, что расцветали в глубине моей души.
— Какая мерзость...
— Простите... Молодой господин?
— Да так, мысли вслух.
Мерзость. Неужели я был настолько ничтожным человеком, способным тешить свое самолюбие лишь за счет чужой слепой любви?
И все же я по-прежнему не мог полюбить Анию.
Мы поженились по расчету и жили под одной крышей, но даже это ничего не меняло. Впрочем, я не испытывал к ней и ненависти. Она не была мне противна. Более того, я уже не мог представить свою жизнь без нее. Сам того не заметив, я позволил Ании Бронте стать неотъемлемой частью моего существования.
Но неужели моя неспособность полюбить ее крылась исключительно в ее внешности? Неужели скрытое под маской лицо, изуродованное ожогами и шрамами, мешало мне открыть ей сердце? И неужели я жил, упиваясь собственным превосходством и держа ее чувства в заложниках?
Нет... это было не так. Мое отношение к Ании не определялось столь низменными порывами.
Тогда, чисто гипотетически: если бы я действительно не мог полюбить ее из-за внешности... К примеру, будь Ания неописуемой красавицей, женщиной настолько прекрасной, что никто в мире не смог бы устоять перед ней, — полюбил бы я ее тогда?
— Угх...
Внезапно голову пронзила резкая боль. В последнее время мне катастрофически не хватало сна. Успех Рыцарей Раднер принес немало перемен в мою жизнь, которую я прежде вел как праздный аристократ. Появилось слишком много внешних забот.
Будучи командиром третьего отряда Рыцарей Раднер, я должен был контролировать тренировки, налаживать связи с другими дворянами и координировать графики службы. Так что мое невнимание к Ании объяснялось вовсе не неприязнью. Мне банально не хватало времени. Времени, чтобы просто побыть рядом с ней.
Упадок дома Бронте, изувеченное лицо Ании и то, что моя душа находила в этом некое извращенное утешение, — ничто из этого не являлось истинной причиной, по которой я не мог ее полюбить.
— Остался один месяц.
Но время не умеет ждать. Мои сомнения терзали лишь меня одного.
— Один месяц?
— У нее было врожденное заболевание. Ей удавалось справляться с ним до сих пор, но... болезнь зашла слишком далеко, надежды на выздоровление нет.
Наш финал стремительно приближался еще до того, как я успел разобраться в собственных чувствах. Смертный приговор. Этот жестокий вердикт безжалостно встал между нами. Пока я пренебрегал ею, прикрываясь вечной занятостью, время неумолимо сжимало тиски вокруг ее шеи.
— Почему... почему ты ничего мне не говорила? — спросил я Анию, сиротливо лежавшую на больничной койке.
Ее лицо казалось изможденным как никогда прежде.
— Я не хотела заставлять тебя волноваться.
— И это все?
— Да.
Ания говорила на удивление спокойно. Слишком спокойно для человека, стоявшего на пороге смерти.
— Я не хотела обременять тебя лишними заботами. Не хотела, чтобы ты тратил на меня свое драгоценное время... и не желала видеть твою грусть, рожденную из одной лишь жалости...
— Я спросил: и это все?! — вскричал я в ярости.
Злился ли я из-за того, что она оставалась столь пугающе безмятежной перед лицом неминуемой кончины? Или из-за того, что она скрывала приближающуюся смерть, хотя до этого так отчаянно за меня цеплялась?
Нет. На самом деле я прекрасно знал причину. Я злился, потому что испытывал глубочайшее разочарование в самом себе. Из-за того, что не смог открыть ей душу, зацепившись за ее внешность. Из-за того, что не уделял ей внимания, вечно оправдываясь делами. Все это наполняло меня глухой, удушающей яростью.
Однако я ничего не мог исправить. Бессильно опустив руки, я был вынужден просто наблюдать, как Ания угасает на глазах.
Я оставил пост командира рыцарей. В клочья изорвал бесчисленные приглашения на балы. Игнорировал любые семейные советы, созываемые ради обсуждения вопросов престолонаследия. Весь оставшийся месяц я провел исключительно подле нее.
— Мне нравится смотреть на сад.
— Почему?
— Потому что он всегда остается прежним. Что бы я ни делала.
Что она любила. Что ненавидела. Ее счастливые мгновения. Ее печали. Мне хотелось знать о ней абсолютно все. И я спрашивал.
Ания отвечала тихо и спокойно. Но сама она никогда не расспрашивала обо мне. Словно не желала оставлять в этом мире никаких лишних привязанностей.
Я не винил ее за это. И сам больше ни о чем не допытывался. Лишь искренне надеялся, что этот последний месяц подарит ей ту жизнь, о которой она мечтала.
Я был счастлив. За разговорами с ней время пролетало совершенно незаметно. Я не замечал, как наступал час обеда или как на землю опускалась ночная прохлада. И эти дни тянулись один за другим. Мне отчаянно хотелось, чтобы они никогда не заканчивались. Чтобы это мгновение застыло в вечности.
Но время течет одинаково для всех. С каждым днем Ания становилась все бледнее и тоньше, словно постепенно прощаясь с самой жизнью.
Видя эти угасающие черты, я отчетливо предчувствовал скорую разлуку. Я знал, что конец уже близко. Но не подавал виду, понимая, что ее собственная скорбь куда глубже моей. И потому я безмолвно приготовился принять ее последний вздох.
— Она ушла.
В день, когда лицо Ании накрыли белым саваном, небо над головой казалось беспросветно черным. Шел проливной дождь, в точности отражая то, что творилось у меня на душе.
И только тогда я наконец осознал, насколько сильно я ее любил.
Но я так и не успел сказать ей об этом. Ни разу не признался в любви. И даже не спросил, любила ли она меня. Наша история оборвалась внезапно и нелепо, оставив после себя лишь горькое, неисправимое раскаяние.
Могилу Ании обустроили на залитом солнцем холме. С этой возвышенности, овеваемой ласковым ветром, открывался прекрасный вид на поместный сад.
На этом холме я проводил дни напролет, не отходя от надгробия. Словно это могло вернуть ее назад. Словно былые сожаления могли раствориться без следа.
Разумеется, чуда не произошло. Ничего уже нельзя было исправить. И все из-за меня. Исключительно по моей вине.
Стоило мне осознать это, как из глаз хлынули слезы. Я плакал. Я навзрыд рыдал, совершенно не заботясь о том, кто может меня увидеть.
Говорили, будто слезы приносят облегчение, но это было ложью. Мои прошлые поступки и запоздалое раскаяние мертвой хваткой сжимали горло.
Так тянулись дни, пока в конце концов я не рухнул без сил от крайнего истощения. Распластавшись прямо на могиле Ании, я молил лишь о собственной смерти.
Прежде я не мог вообразить жизнь без нее, и только теперь до меня дошел истинный смысл этого чувства. В мире, где не было ее, не существовало и меня самого. Она была моим смыслом жизни. Единственной причиной, по которой я дышал.
«Пожалуйста. Хотя бы один раз...»
Если бы только время могло повернуться вспять.
«Даруй мне всего один шанс, и я больше никогда ее не потеряю».
Случись это, мне бы не пришлось изнывать от этих мук. И я неистово молил небеса о единственной милости — повернуть время вспять.
И тогда это произошло.
Внезапно затянутое тучами небо разошлось. Сквозь этот просвет кто-то спустился на землю. Это была синеволосая девушка — незнакомка, чей облик казался одновременно чуждым и смутно знакомым.
— Ты любишь Анию Бронте? — обратилась она ко мне.
Зачем она спрашивала об этом? Откуда знала Анию? Но я был слишком истощен и отчаян, чтобы задумываться над подобным, поэтому лишь истошно закричал в ответ:
— Да! Я люблю ее! Настолько, что готов умереть!
— Прекрасно, — девушка слабо улыбнулась.
И в то же мгновение окружающий мир начал медленно искажаться.