— К счастью, ничего серьезного, но ей лучше какое-то время отдохнуть. Похоже, она сильно переутомилась.
Лекарь, державший Виолу за запястье, произнес это с мягкой улыбкой. Вздрогнув от неожиданности при виде людей, ворвавшихся к нему глубокой ночью, он все же помнил о своем долге и не мог оставить упавшего в обморок человека без помощи.
— С ней все будет в порядке?
В ответ на мой вопрос лекарь кивнул:
— Да. Никаких серьезных болезней у нее нет. Просто организм ослаб. Возможно, в последнее время она испытывала сильный стресс.
— Стресс... — тихо пробормотала Ания, услышав его слова.
— Сейчас ей важнее всего покой.
— Спасибо вам.
Слегка поклонившись, будто не сделал ничего особенного, лекарь покинул комнату.
Виола лежала с закрытыми глазами, выглядя гораздо спокойнее и умиротвореннее, чем обычно. Когда лекарь и слуги ушли, мы с Анией остались в комнате одни, погрузившись в полную тишину.
Ания стояла у самой кровати. Опустившись на колени и пристально вглядываясь в черты матери, она не выражала никаких эмоций, однако её взгляд казался сложным как никогда.
— Нам тоже пора идти. Ей нужно отдохнуть.
— Но...
Когда я взял Анию за руку, помогая подняться, она снова обернулась к Виоле.
— Ты беспокоишься о ней?
— Нет.
Но даже произнося это, девушка не могла отвести взгляда от матери.
— Тогда давай уйдем и дадим ей отдохнуть.
Ночь давно вступила в свои права. Время перевалило за полночь, приближался рассвет.
Однако Ания даже не думала уходить.
— Лекарь сказал, что это из-за стресса.
— Верно.
— Я все думаю... вдруг из-за меня? Но это не значит, что я прощу ее. И все же, если дело во мне...
— Скорее всего, вовсе не в тебе.
В мире существовало бесчисленное множество причин для переживаний. Возможно, просто накопилась усталость после долгого пути с Востока в Империю.
— Или, может быть, в твоем сердце зародилась хотя бы капля сочувствия?
— Я ничего такого не чувствую.
— Но ведь она мчалась сюда без оглядки только ради встречи с тобой. И не раз говорила, что хочет поговорить.
Так ничего и не ответив, Ания вернулась в свою комнату.
До того как мы снова отправимся в поездку по Империи, оставалось всего три дня. Мне хотелось хоть как-то уладить их отношения до отъезда.
После этого Ания часто приходила в комнату Виолы, сидя у её постели.
Хотя лекари утверждали, что женщина скоро придет в себя, Виола открыла глаза лишь два дня спустя. За это время Ания провела у её кровати немало долгих часов, но по иронии судьбы, когда мать наконец очнулась, дочери не оказалось рядом.
Я надеялся, что если Виола узнает о беспокойстве Ании, то приложит больше усилий для примирения.
Однако едва придя в себя, Виола принялась собирать вещи.
— Вы действительно уезжаете?
— Да. Мне пора.
Судя по большому количеству багажа, который она привезла с собой, на Восток возвращаться она не собиралась.
— Куда же вы направитесь?
— На Восток я не вернусь. Я сделала там все, что могла. Теперь, когда я ношу фамилию Бронте, мне следует вернуться в семью Бронте, — с грустной улыбкой произнесла Виола.
— Но Ания...
Моя надежда на то, что их отношения наладятся, рухнула, когда Виола покачала головой.
— Это была лишь моя эгоистичная прихоть.
— Я так не считаю.
— Спасибо тебе.
Подняв тяжелые сумки, стоявшие по обе стороны от неё, она медленно вышла из комнаты.
— Теперь я могу быть спокойна. Ведь рядом с Анией есть Эдвард.
— Вам не о чем беспокоиться. Пусть мы и прошли сложный путь, я пообещал сделать её счастливой.
— Как же на тебя можно положиться!
Ания так и не вышла, продолжая оставаться в своей комнате. А ведь когда Виола лежала без сознания, девушка не смыкая глаз дежурила у её постели.
— И все же, разве вы не хотите увидеться с Анией перед уходом?
Виола покачала головой:
— Не хочу причинять ей неудобства.
— Она не сочтет это за неудобство.
— Зато мне будет не по себе.
— В таком случае ничего не поделаешь.
В конце концов женщина села в автомобиль. Как только машина уедет в сторону земель Бронте, у них двоих вряд ли появится возможность поговорить по душам.
Ведь Ания уже давно отреклась от своей семьи.
Я подошел к Виоле, садившейся на заднее сиденье. Радость, сиявшая на её лице при нашей первой встрече, теперь бесследно исчезла.
То, что столь упрямая женщина решила отступить, лишь бы не тревожить дочь, доказывало глубину её жертвенности.
А значит, она действительно искренне любила её.
— Могу я кое-что спросить?
— Да, конечно.
— Ваши слова о том, что вы любите Анию... это ведь не было ложью? Ания боится, что раз вы однажды ушли, то можете бросить её снова.
Ничего не ответив, Виола поглядела на переднее сиденье и слабо улыбнулась.
— Я ни на секунду не переставала любить её. — В её глазах блеснули едва заметные слезы. — Но я была слишком молода. И не понимала, что если не выражать свою любовь, никто о ней не узнает.
— Я понимаю. Все совершают ошибки.
— Называть это ошибкой... слишком мягко. Ошибкой называют то, что еще можно исправить. Мой поступок — не ошибка, а настоящий грех. Непростительный грех, который не искупить, сколько бы я ни молила о прощении.
— Вы все еще можете всё исправить.
В моей памяти всплыло воспоминание из далекого прошлого. Слова, услышанные в момент, когда наши отношения с Анией дали трещину. Человек, произнесший их, низверг меня в бездну, но, несмотря на это...
Сами слова были чистой правдой.
— Ведь чувства невозможно понять, если о них молчать.
Глаза Виолы удивленно округлились, а затем она тихонько рассмеялась:
— Ты так повзрослел, раз говоришь такие мудрые вещи. А ведь, казалось, совсем недавно был ребенком.
— Мои слова — лишь красивые фразы. Я и сам далеко не идеален.
— Нет, Эдвард. Ты гораздо лучше меня.
— Спасибо.
— Что ж, прощай.
Виола медленно притворила дверцу. Окно плавно опустилось, и я, наклонившись к проему, обратился к водителю:
— Пожалуйста, доставьте её в целости и сохранности.
— Да, господин. Всё сделаем.
Виола помахала рукой с заднего сиденья:
— Надеюсь, мы еще увидимся.
— Конечно. Вы можете приехать в любое время.
Стекло поднялось, и двигатель взревел.
С отъездом этой машины всё должно было закончится. Но, думая об этом, я не чувствовал облегчения.
Впрочем, я ничего не мог поделать. Восстановить разрушенные отношения могли лишь они сами, проявив собственную волю. Мое вмешательство третьей стороны ничего бы не изменило.
Двигатель взвыл, и колеса медленно пришли в движение. И в этот самый миг...
— Эдвард!
От главных ворот особняка со всех ног бежала Ания.
Сидя бок о бок на заднем сиденье автомобиля, направлявшегося на земли Бронте, Виола и Ания молча смотрели каждая в свое окно.
Утреннее солнце ярко освещало проплывавшие мимо пейзажи, но на душе у Ании становилось все темнее.
«О чем я только думала...»
Сама не понимая, какой порыв ею овладел, Ания все же села в этот автомобиль.
У неё было столько слов, которые хотелось высказать... но, оказавшись рядом с матерью, она не смогла вымолвить ни звука.
Мысли спутались, а взгляд бессмысленно скользил по мелькающим деревьям, как вдруг Виола заговорила:
— Ания.
Ания не повернула головы, лишь напряженно прислушиваясь. Отвечать она не стала.
Она не могла простить эту женщину. Не могла простить ту, что подарила ей жизнь, но так и не подарила любви.
Если легко простить двадцать лет, проведенных в тоске по живой матери, та снова бросит её.
Поэтому она не простит. Никогда. Ведь если не давать прощения, матери придется возвращаться вновь и вновь. Возвращаться, чтобы молить и смотреть только на неё.
— Всё это время я была слишком равнодушна к тебе.
Но в сердце Ании уже пролегала трещина. Дело было вовсе не в обиде. Человеческое сердце слишком уязвимо и непредсказуемо, чтобы следовать жестоким расчетам.
— Это было не просто равнодушие, — намеренно резко бросила Ания.
Стоит дать слабину — и мать снова исчезнет. Как уходили все остальные.
— Тебе было очень одиноко?
— Нет. Вовсе нет. Эдвард всегда рядом со мной.
— Вот как...
Услышав этот глухой, надломленный голос, Ания невольно повернулась.
Мать по-прежнему смотрела в окно. А может, смотрела туда с самого начала.
Из-за этого Ания не могла разглядеть выражение её лица. А ей так хотелось его увидеть!
— И все же... Ания, я ни разу не забывала о тебе.
От этих слов в груди девушки вспыхнуло что-то горячее и болезненное.
— Если ты никогда не забывала!..
Она оступилась. Контроль рухнул.
Ания всегда умела безупречно скрывать эмоции, но где же сейчас был этот навык?
— Если ты никогда не забывала, то почему... почему ни разу не назвала меня по имени? Не прислала ни единого письма, даже не пришла на мою свадьбу?!
Сорвавшиеся с губ слова уже невозможно было остановить. Чувства хлынули через край.
Ания впилась сердитым взглядом в спину матери, но это не унимало терзавшую душу горечь.
— Потому что я была слишком незрелой.
Виола повернулась к дочери, и Ания увидела, что по её щекам катятся слезы.
— Я твоя мать... Но до того как родить тебя, я и сама была лишь глупым ребенком.
Она была слишком неопытна.
Это не могло служить оправданием, и Ания прекрасно всё понимала. Знала, что давние грехи нельзя прикрыть юношеской глупостью, словно ширмой.
Но почему-то именно эти слова о чужой незрелости отозвались в её душе так глубоко.
Гораздо глубже любых продуманных оправданий.