Даже вернувшись в поместье, я провел несколько дней в тщетных попытках избавиться от пульсирующей головной боли.
Она то накатывала с такой силой, будто череп раскалывался на части, то снова утихала — и в такие минуты я ловил себя на мысли, что лучше бы она терзала меня непрерывно.
Если бы я мог просто умереть от нее, возможно, мне удалось бы вернуться в свой прежний мир.
Возможно, я сумел бы стереть Анию Бронте из памяти и вернуться туда, где меня ждала семья.
Конечно, я понимал, что это безумная лотерея. Я искренне боялся смерти. Но куда сильнее меня пугал я сам — не способный забыть Анию Бронте и постоянно думающий о ней.
С самого праздника в честь вступления Арии в должность лицо Ании Бронте то и дело всплывало в моей памяти.
Ее промокшие под дождем волосы. Ее глаза, смотрящие снизу вверх с такой невыразимой тоской. Слезы, наполнившие их два года назад в особняке, когда она пообещала, что будет ждать.
Ничто из этого не вязалось с той Анией Бронте, которую, как мне казалось, я знал.
Насколько же глубоко во мне укоренилась ненависть? Раз даже в те мгновения, когда головная боль затуманивала рассудок, я все равно продолжал думать об этой женщине.
— Граф.
Стоило мне откинуться на спинку кресла, почти полулежа, как в дверь постучали.
— Не входи.
— Простите за беспокойство, господин. Новый лекарь, которого вы наняли, желает вас видеть.
Новый лекарь. Если подумать, предыдущего я уволил. Когда я попросил средство от головной боли, он лишь пичкал меня бесполезными снадобьями, от которых становилось только хуже.
— Пусть войдет.
Возможно, на этот раз мне помогут забыть эту ужасную боль. Помогут перестать думать об этой женщине.
Но меня не покидало ощущение, что это невозможно. В мыслях раз за разом возникал мой собственный образ — человека, не способного вырваться из тисков этой женщины.
Весть о том, что император Элинорд Леонхарт занемог, долетела до жителей Империи через десять дней после праздника в честь вступления Арии в должность.
И хотя им следовало бы скорбеть о тяжелой болезни правителя столь великой Империи, втайне подданные ликовали.
Если император скончается и на престол взойдет наследный принц Элдригон, возможно, эти тяжелые времена наконец останутся позади.
В отличие от простых людей с их бесхитростными заботами, на душе у Элдригона становилось все тревожнее.
Особенно когда он смотрел на своего отца, который прежде всегда возвышался подобно могучему древу, а теперь лежал без сил, словно угасающий старик.
Пусть в последние годы, после кончины матери, он и заслужил славу тирана, он все еще оставался его отцом. Человеком, которого когда-то величали мудрым правителем, способным вести Империю за собой.
И... он был кумиром Элдригона. Тем, на кого принц всегда хотел походить и кого стремился превзойти. И теперь этот человек тяжело, с хрипом дышал, стоя на пороге смерти.
К его одру созвали лучших лекарей Империи, но все они лишь бессильно качали головами.
Они не могли даже поставить точный диагноз, не говоря уже о том, чтобы назначить лечение.
— Прошу прощения, Ваше Высочество.
— Все в порядке. В этом нет вашей вины.
Элдригон отпустил лекарей и присел у постели больного отца.
Весна окончательно вступила в свои права: мир сиял красками, щебетали птицы, а молодая листва хвасталась своей сочной зеленью.
В этот весенний день, когда все вокруг пробуждалось к жизни, пламя жизни его отца постепенно угасало.
Как же безжалостно течет время. Это было жестоко, но таков закон природы.
Хотя отец запер его в одиночной камере и всегда считал непутевым, Элдригон все равно уважал его.
Тот не был настолько бездарен, чтобы заслужить от других клеймо тирана.
И все же отец полностью разрушил жизнь Эдварда Раднера. Он сковал его лодыжки устаревшими цепями коллективной ответственности. И как бы отчаянно Эдвард ни пытался разорвать эти оковы, в конечном итоге он так и не смог вырваться из его хватки.
«Я люблю его, но в то же время ненавижу». Два этих чувства бушевали в его сердце.
Он будет скорбеть, когда отец уйдет.
Но если отец умрет, он сможет перестроить Империю собственными руками.
Он сможет заменить изжившие себя порядки и облегчить жизнь подданных, изнывающих от голода.
И... вернуть к жизни Эдварда. Жизнь Эдварда, которой пришлось рухнуть из-за его собственного бессилия...
— Неужели я не справлюсь?
Элдригон устремил взор за окно, подернутое нежной зеленью. Теплый весенний ветерок коснулся его лица, словно чье-то дыхание.
Зима миновала, уступив место весне, но Элдригон лишь тяжело вздохнул, понимая, как мало он может исправить.
Развод Эдварда и Ании.
Хотя все старались помалкивать об этом, в высшем обществе было прекрасно известно, что причиной послужила причастность Йохана Раднера к торговле наркотиками.
Унизительные слухи о том, что Валентайн Бронте, беспокоясь о судьбе дочери, выставил Эдварда за дверь, вынудив его пойти на позорный развод.
Эти известия дошли до ушей Элдригона лишь спустя полгода после их расставания.
Примерно тогда, когда Эдвард изобрел двигатель внутреннего сгорания и основал свою небольшую компанию.
— Мне следовало рассказать ему еще тогда.
Он опасался, что Эдвард затаит обиду на семью Бронте и возненавидит Анию.
Поэтому Элдригон намеренно скрыл от него правду.
Но это было верхом самонадеянности.
Всего за полгода компания Эдварда разрослась до масштабов корпорации, в то время как род Бронте и императорская династия постепенно приходили в упадок.
Эдвард больше не был тем, на кого можно было смотреть свысока. Он уже давно стал фигурой, стоящей в самом центре Империи.
И теперь любые его слова прозвучали бы для Эдварда лишь как дешевая лесть.
«Если не выразить свои чувства, о них никто не узнает».
Элдригон вспомнил свою встречу с Эдвардом трехлетней давности и горько усмехнулся.
«Если не выразить свои чувства, о них никто не узнает...» Он думал именно так, но ошибался.
Некоторые чувства, если упустить нужный момент, уже никогда не удастся донести.
— Если бы я только понял это чуточку раньше...
Элдригон нежно погладил волосы отца, который делал редкие, слабые вдохи, предвещающие скорую кончину.
Многое изменится. Многое предстоит сделать.
Элдригон Леонхарт больше не был вспыльчивым наследным принцем. Теперь перед ним стояла судьба — нести на своих плечах тяжелое бремя будущего всей Империи.
Ребенок, который когда-то послушно следовал за отцом, перед лицом его смерти наконец осознал, насколько тяжела ноша того, кто вершит судьбу Империи.
— ...Благодарим за хлеб насущный, ниспосланный нам сегодня.
Столовая в герцогском поместье Бронте.
За длинным столом, напоминающим убранство парадного банкетного зала, сидели всего два человека.
Валентайн Бронте, глава герцогского рода. И его дочь, Ания Бронте.
Обычно за трапезой всегда звучал жизнерадостный голос Валентайна Бронте, но сейчас в столовой раздавался лишь тихий стук столовых приборов о тарелки.
Эта ледяная атмосфера во время обедов царила здесь уже больше года.
С тех самых пор, как торговля шелком и производство духов герцогского дома Бронте оказались парализованы.
Их пути и чувства окончательно разошлись.
Отец, пытавшийся защитить семью ради дочери, потерпел крах, а дочь разочаровалась в родителе, который так внезапно изменился.
Вот и все. И это продолжалось целый год.
Но посреди обеда Ания медленно заговорила, нарушая тишину.
— Отец.
На лице Валентайна Бронте на мгновение промелькнула слабая улыбка от того, что дочь внезапно обратилась к нему, но затем он спросил с понурым видом:
— Что такое?
Хотя он и спросил, ответа долго не следовало.
Валентайн Бронте с тревогой всматривался в лицо дочери, пока та молча продолжала есть, но вскоре Ания, проглотив пищу, устремила взгляд на отца.
Валентайн Бронте почувствовал скрытую, тихую ярость, таившуюся в этом взгляде. И он мгновенно все понял. Ания обо всем узнала.
— Письма...
Но прежде чем из уст Валентайна Бронте успели посыпаться оправдания, Ания заговорила первой.
— Это ты перехватывал их, отец?
Глаза Валентайна неистово задрожали. Он резко поднялся со своего места, тяжело дыша от потрясения.
— Ания. Доченька моя.
— Это отец... сделал?
— Пожалуйста, выслушай меня.
— Ответь мне.
Валентайн смутно догадывался, что этот день когда-нибудь настанет. Пусть он и действовал ради блага дочери, чувство вины за обман ребенка все равно терзало его. И все же он мог все объяснить. Он верил, что его мудрая и добродетельная дочь сумеет понять, что все его поступки были продиктованы заботой о ней.
— Пожалуйста.
Но в тот миг, когда переполнявшая ее ярость пролилась первыми слезами, Валентайн Бронте осознал: все те поступки, которые, как он полагал, совершались ради дочери, на самом деле были далеки от этого.
— Ания. Это все было ради тебя...
— Ради меня?
Шея Ании залилась пунцовой краской. Прозрачные капли катились по ее щекам, пока дыхание становилось все более прерывистым.
— Как это было ради меня?!
Ания закричала.
— Я никогда не просила тебя об этом... Я никогда этого не хотела...
— Дитя мое.
— Я делала все, чего бы ты ни пожелал, отец! Достоинство, осанка, манеры, образ мыслей аристократки... Я всегда оставалась идеальной, безупречной дочерью! Так почему же ты совершал поступки, которых я никогда не желала?!
БАХ!
Одновременно с похожим на крик отчаяния возгласом Ании раздался глухой удар — она изо всей силы хлопнула ладонью по столу, и этот звук эхом разнесся по столовой.
Валентайн ошеломленно приоткрыл рот, глядя на дочь полными печали глазами.
Его дочь, которая никогда прежде не теряла самообладания в его присутствии, теперь плакала и кричала от невыносимой душевной муки.
Ему хотелось сказать так много, но, понимая, что любые слова сейчас прозвучат лишь как жалкие оправдания, Валентайн Бронте похоронил все заготовленные речи в глубине своего сердца.
— Прости меня.
Лишь эти слова ему было дозволено произнести.