Виола Бронте невидящим взором уставилась на плотно запертую дверь, которая только что захлопнулась с легким содроганием.
Наблюдая за всей этой сценой издалека, я только теперь поднялся со своего места, снял низко надвинутую шляпу и подошел к Виоле.
— Все прошло не так, как вы надеялись.
— Я ожидала чего-то подобного, — Виола печально улыбнулась.
Но эту улыбку едва ли можно было назвать искренней.
Уезжая на Восток, знала ли она, что станет матерью, которую так сильно возненавидит собственный ребенок?
Виола Бронте отправилась на Восток в возрасте двадцати двух лет — сразу после того, как вышла замуж и родила дочь. Она была еще совсем молода. Достаточно молода, чтобы ставить погоню за собственными мечтами выше семьи.
Поэтому я мог понять, почему она оставила Анию. Но даже при этом оставалось то, чего я никак не мог постичь.
— Могу я спросить вас кое о чем?
— Да. О чем угодно.
Выровняв дыхание, я заговорил:
— Я могу понять ваш отъезд на Восток в столь юном возрасте, но... Я слышал, вы не отправили ни одного письма. Это правда?
Виоле было нелегко ответить. Однако на ее лице не отразилось ни замешательства, ни возмущения — лишь тихая грусть, словно она мысленно возвращалась в далекое прошлое.
— Да. Все верно.
— Но почему? Она ведь ваша дочь.
Если Виола действительно скучала, если вернулась из любви к дочери, то написать хотя бы несколько писем не составило бы труда.
— Были ли какие-то непреодолимые обстоятельства?
Подумав, что, как и в нашем с Анией случае, кто-то мог перехватывать весточки, я задал этот вопрос, но Виола лишь покачала головой:
— Нет. Просто... так вышло.
— Если вы так говорите, я больше ничем не могу помочь. Как мне убедить Анию простить мать, которая не прислала ни единой строчки?
— Дело не в этом.
После этих слов Виола замолкла. Я выдвинул стоявший напротив стул и сел перед ней. Некоторое время она молча пила вино, прежде чем заговорить снова:
— Мне не хватало смелости.
— Смелости?
— Да. Смелости.
— Неужели нужно мужество, чтобы отправить письмо собственной дочери?
— Это звучит нелепо, но да, — горько усмехнувшись, Виола продолжила: — Через пять лет после отъезда на Восток я вернулась в наши земли. Я оставила младенца, поэтому мне безумно хотелось узнать, как она выросла... Я возвращалась, полная надежд. Ания... Насколько же подросла моя милая малышка? Мне было так любопытно. Но знаешь, что произошло?
— Нет.
— Она меня не узнала. Спрятавшись за спину отца, Ания лишь робко поглядывала на меня. Я думала, она хотя бы почувствует во мне мать... но я ошибалась. Для Ании я оказалась всего лишь чужой женщиной.
— И поэтому вы не писали письма?.. Вы это хотите сказать?
— Да, именно так.
Печаль в глазах Виолы стала еще глубже.
— Возможно, уже тогда я осознала, что все непоправимо. В те годы я не понимала, что родителем становятся не просто родив ребенка, а вырастив его в любви.
Сказав это, Виола поднялась со своего места.
— Вы уходите?
— Пожалуй, да.
— Пока что... вы гостья, так что оставайтесь в особняке. Я предупрежу слуг.
— Спасибо.
Глядя на ее опущенные плечи, я невольно вздохнул.
Подумать только, что женщина с такой непомерной гордостью и упрямством может обладать столь низкой самооценкой.
Какова мать, такова и дочь — эта поговорка подходила им как нельзя лучше.
Но, по крайней мере, надежда еще оставалась. Похоже, Ания тоже не испытывала к матери абсолютной неприязни. Будь это чистая ненависть, она бы изначально ни за что не переступила порог ресторана.
Виола Бронте, которую я считал легкомысленной матерью, бросившей свое дитя, оказалась вовсе не такой эгоистичной, как мне представлялось. По крайней мере, она осознавала свои ошибки.
По сравнению с моим собственным отцом, который даже не понимал, в чем виноват, здесь шансы на примирение были вполне реальными.
«До чего же они обе измучены — и мать, и дочь».
Вернувшись в особняк, я сразу направился в комнату Ании, но ее там не оказалось. Я прекрасно знал, куда она уходит, когда покидает свои покои.
В сад.
Как я и думал, Ания сидела на скамейке, устремив взгляд в ночное небо. Подойдя сзади, я набросил пальто ей на плечи.
— Эдвард.
— На улице все еще холодно, — тихо проговорил я. — Сидя здесь, ты простудишься. Особенно сейчас, когда тебе нездоровится.
— Хе-хе.
Ания тихонько рассмеялась, но в ее смехе не было и капли радости.
— Ты могла бы хотя бы попытаться поговорить с ней.
— Ты видел?
— Да.
Ания слегка приподняла уголок губ.
— Эдвард... Я ценю твою заботу, но предпочла бы, чтобы ты больше этого не делал.
— Прости, что поступил по-своему.
— Все в порядке, но... Что бы ты ни предпринял, я никогда не приму извинений матери.
Какое же упрямство... Если бы она могла хоть немного уступить.
— Мне любопытно, почему.
Услышав мой вопрос, Ания повернулась. В ее глазах заблестели слезы.
— Потому что, если я заговорю с ней, во мне снова затеплится надежда. А я знаю, насколько она глупа, Эдвард.
Ания потянула меня за руку. Я сел рядом. Ее золотистые волосы мягко коснулись моего плеча, когда она прислонилась ко мне.
— Как я могу поверить, что она снова не уйдет? Она бросила меня на двадцать лет. Разве можем мы внезапно начать проявлять нежность, как обычные мать и дочь?
— Она глубоко раскаивается.
— Если она собиралась раскаиваться, ей вообще не следовало так поступать.
— Все совершают ошибки.
— Разве можно назвать ошибкой побег от собственного ребенка? — Ания устремила на меня пристальный взгляд. — Если бы она любила меня, то сказала бы об этом хотя бы раз.
— Но...
— Эдвард. Что бы ты сделал, если бы я сказала, что уезжаю куда-то очень далеко?
На вопрос Ании я ответил без колебаний. Над этим мне даже не нужно было раздумывать.
— Я бы пошел за тобой.
— А как же твое дело? Твои земли?
— Какое все это имеет значение?
— Вот именно, — улыбнувшись, Ания кивнула.
«О нет».
Только тогда я понял. Я угодил ровно в ту ловушку, которую она расставила.
— Если любишь кого-то, можно отказаться от всего.
Она была права. Ради Ании я бросил курить, и если бы ей грозила опасность, без колебаний отдал бы жизнь, чтобы защитить ее. Да и сама Ания выбросилась из окна, заявив, что предпочтет смерть жизни без моей любви.
Вот что такое любовь. И мы оба это прекрасно знали.
— Моя мать не любит меня. Она просто родила меня, а теперь, когда потеряла интерес к Востоку, приехала разыскать. Вот и все.
Не находя слов для ответа, я лишь молча смотрел в небо вместе с ней. Нас обвевал прохладный весенний воздух. Ания слегка поежилась.
— Пойдем в дом. Уже поздно.
— Хорошо.
Ночь окончательно вступила в свои права. Проводив Анию до ее комнаты, я медленно побрел по особняку.
Сон никак не шел. Через несколько дней недельный отпуск должен был закончиться. Я хотел провести это время исключительно с Анией, но сложившаяся ситуация мешала нам побыть наедине.
Еще больше меня беспокоило то, что произойдет, если их отношения не наладятся в течение этой недели. Любовь родителей невероятно важна. Существует огромная разница между детьми, выросшими в любви, и теми, кто был ее лишен. Первые вырастают жизнерадостными и доверчивыми, вторые же становятся не по годам взрослыми, вечно несущими в сердце тревогу.
Ания явно относилась ко вторым.
Отец исполнял любое ее желание, но взамен требовал поведения, подобающего дочери герцога. Мать, Виола, бросила ее и уехала далеко на Восток.
Анию никак нельзя было назвать ребенком, выросшим в любви. Возможно... именно это прошлое и сформировало ее тяжелый, болезненный характер.
Размышляя об этом, я направился к комнате, где остановилась Виола, и постучал в дверь. Поскольку Ания наглухо заперла свое сердце, я решил, что выход нужно искать со стороны матери.
— Это Эдвард.
Однако на мой стук никто не ответил.
Неужели она уже ушла?
Но даже когда эта мысль пришла мне в голову, я подумал, что женщина, проделавшая столь долгий путь с далекого Востока ради дочери, не сдалась бы так легко, и постучал снова.
Ответа по-прежнему не последовало.
Должно быть, она действительно ушла.
Однако в тот миг, когда я медленно приоткрыл дверь и вошел внутрь, меня охватил настоящий шок.
— Виола!
Прямо перед небольшим приставным столиком посреди комнаты лежала без сознания Виола.
Одним стремительным шагом я подлетел к ней и принялся трясти за плечи. Она не реагировала.
— Лорендель!
Мой крик эхом разнесся по особняку, и вскоре Лорендель вместе с еще не спавшими слугами вбежали в комнату. Увидев лежащую без чувств Виолу, они в ужасе прижали ладони к губам.
— Зовите врача! Живо!
Вскинув Виолу себе на спину, я со всех ног бросился по коридорам особняка. Ждать, пока лекарь придет сам, было слишком долго. Гораздо быстрее было самому доставить ее к нему.
На бегу я увидел, как распахнулась дверь комнаты Ании.
Ания, которая, по всей видимости, так и не смогла уснуть, широко распахнула глаза при виде меня, несущего Виолу, и отчаянно закричала:
— Мама..!