Неуклюжая.
Возможно, именно в этом слове Ания нашла то единственное, что связывало ее с матерью.
Ания действительно была неуклюжей.
С самого детства она не знала материнской любви. Отцу всегда было не до нее. Старший брат тяжело заболел еще в детстве и умер, а единственный друг вернулся в свое родовое поместье, и больше они никогда не встречались.
Из-за собственной слабости и болезненности девушка почти не выходила на улицу, но статус дочери герцогского дома обязывал ее во всем соблюдать строгое аристократическое благородство.
Разумеется, выросшая в семье высшей знати, она ни в чем не ведала нужды.
За роскошными столами она пробовала изысканные деликатесы, о которых простые подданные Империи даже не слыхивали, и стоит ей намекнуть — отец мгновенно исполнял любое ее желание.
И все же она всегда оставалась одна.
Обедала в гордом одиночестве, а когда хотелось развлечься — играла сама с собой. Запертая в стенах поместья, Ания со временем увлеклась уходом за садом и созерцанием растений. Цветы казались ей удивительными: имея лишь кроху земли, немного воды и свет, они пышно распускались где угодно, являя миру стойкую красоту.
Именно поэтому она стала такой неловкой.
Ей не довелось узнать, что такое простое, теплое человеческое общение. Прежде всего ее научили распознавать скрытые мотивы и искать изъяны в чужих речах.
— Помни, Ания, ты — дитя герцогского рода, — часто повторял отец. — Никогда не знаешь, кто захочет льстиво соблазнить тебя и сбить с истинного пути.
Разговор для Ании превратился в поединок: найти уязвимость собеседника и наглухо спрятать собственную, ни за что не открывая сердца.
Ей постоянно вдалбливали, что искренность — это слабость. И потому она выросла неуклюжей.
— Неуклюжая... — прошептала она.
Вопрос о том, может ли неловкость служить хоть каким-то оправданием, застрял в горле, словно острая кость.
Ания подняла взгляд на мать. По щекам Виолы Бронте бесшумно текли слезы.
«Мама...»
Видя эти слезы — слезы той, которую она привыкла считать непреклонной опорой, — Ания ощутила, как в груди поднимается темное, незнакомое чувство.
Его невозможно было назвать.
Смятение? Диссонанс? Сочувствие? Тоска?
Нет, ни одно из этих слов не подходило.
Ощущение, насквозь пронзившее сердце юной девушки, было настоящей щемящей болью. Но Ания не могла этого осознать — подобное переживание выходило далеко за пределы ее прежнего опыта.
Ей оставалось лишь завороженно смотреть, как мать плачет.
— Прости меня... Пожалуйста, прости, — проговорила Виола.
— Нет. Мама... я, скорее... — Ания резко прикрыла рот ладонью, напуганная тем, как легко вырвались эти слова. — Нет. Ничего.
Она снова отвернулась к окну.
Мать затихла, глубоко переведя дыхание и пытаясь взять себя в руки.
За окном стоял все тот же радостный весенний день. Пейзаж не изменился, но почему же внутри все ощущалось иначе, чем подле Эдварда?
Ания крепко стиснула зубы, сдерживая дрожь в подбородке.
— Ания.
Виола позвала ее мягко и ласково.
Впрочем, нет. Голос матери не изменился — он всегда звучал именно так. Просто Ания никогда этого не замечала.
— Что?
— Я не стану умолять о прощении, — тихий голос Виолы звучал ровно.
— А?.. — Застигнутая врасплох, Ания издала нелепый звук и растерянно посмотрела на мать.
— Но выслушаешь ли ты мою историю?
— Делай что хочешь, — Ания поспешно отвернулась, пряча вспыхнувшие щеки и влажные глаза, но напряженно навострила уши.
— Поздравляю со свадьбой.
— Я развелась.
— Знаю. И все же ты побывала замужем. Так что поздравляю.
— Ты издеваешься надо мной?
— Вовсе нет, — Виола тихонько рассмеялась. — Ты ведь думаешь о новом браке, правда?
Ания едва не вылила вопрос «откуда ты знаешь?», но вовремя прикусила язык. Ей не хотелось выдавать свои тайные помыслы.
— Угадала?
— Думай что хочешь.
Виола мягко улыбнулась:
— Ты ведь бросила семью.
— Да. Потому что тот человек мучил меня!
— Понимаю. Валентайн действительно жестоко обходился с тобой?
— Да разве дело только в этом? Ему всегда было на меня плевать, а потом он и вовсе попытался разлучить меня с Эдвардом... — Ания резко осеклась и отвернулась.
Язык словно жил своей жизнью, выдавая сокровенное.
— Ужасный отец.
— А бывают ли идеальные? — тихо отозвалась Виола. — И я... я ведь тоже плохая мать.
От этой кроткой улыбки Виолы Ания вспыхнула изнутри от гнева. Ей отчаянно хотелось, чтобы мать возразила! Чтобы заявила, что вовсе не считает себя ужасной, а все произошедшее — лишь роковая ошибка.
— Но даже если ты отречешься от рода, ты все равно останешься моей дочерью.
— Будто меня могла родить другая...
— Ания.
Девушка промолчала.
— Моя неуклюжая, но такая храбрая дочь, — голос Виолы задрожал от подступающих слез. — Смотрю на тебя и узнаю в тебе себя в юности.
— В юности?
— Я была точно такой же неловкой девочкой. Своенравной, вечно влипающей в неприятности.
— Кто еще тут влипает в неприятности?! — вспыхнула Ания. — Ты ведь совсем меня не знаешь!
— О, я знаю все, — Виола с нежностью улыбнулась. — Если дитя, вываливающееся из окон поместья, не возмутитель спокойствия, то кто же?
Ания лишь до крови прикусила губу: возразить на это было решительно нечего.
— Встретив твоего отца, я поддалась эмоциям и сбежала из дома. Я бросила родную деревню ради вспыхнувшего вмиг чувства.
— На тебя похоже, мама.
— Тогда я понятия не имела, что значит любимый человек, что такое семья и, тем более, как растить детей. Я наивно верила, что они — лишь красивый плод романтической любви.
«Неуклюжая...» — снова подумала Ания.
Но вместе с тем она осознала, насколько они с матерью похожи. Сколько неловких, фатальных ошибок совершила она сама, пока они с Эдвардом наконец не признались друг другу? Сколько раз их сердца разминались лишь потому, что слова не могли передать истинных чувств?
— Поэтому... я глупо верила, что моя Ания вырастет прекрасной девушкой и без меня.
— И ты правда считаешь, что в этих словах есть хоть капля смысла?! — выкрикнула Ания, не сдержавшись. — Какая чушь! Пустые, бессмысленные оправдания! Если ты все понимала, почему бросила меня? Не смей говорить, будто осознала свою ошибку только теперь!
— Я знала это всегда, — прошептала Виола.
Ания сорвалась и грубо вцепилась матери в руку:
— Тогда почему?! Почему ты не прислала ни единой строчки? Почему появлялась раз в несколько лет, лживо шепча о любви? А теперь, когда твое увлечение Востоком угасло, ты пришла наговорить мне красивых сказок, вымолить мою любовь и снова сбежать, как только тебе наскучит?!
— Мама тоже!.. — голосом, полным боли, перебила Виола.
Когда всегда кроткая материнская речь сменилась этим надрывным выкриком, Ания опешила и замерла.
— Мама тоже имела право быть неловкой... — Виола попыталась улыбнуться, но глаза ее оставались полны бездонной печали. — Я ведь тоже впервые стала матерью! Наверное, другие женщины справляются лучше, но... я оказалась слишком глупой. Когда через годы я приехала и увидела, что ты меня не узнаешь, я ужасно испугалась. До смерти испугалась, что ты возненавидишь меня!
— С чего бы... мне?..
«С чего бы мне ненавидеть маму?»
Шок лишил Анию дара речи.
Никогда — ни разу за все детство — она не испытывала к ней ненависти.
Перед глазами всплыли воспоминания семилетней давности. Внезапно появившаяся незнакомая женщина, которая ласково позвала ее по имени. Маленькая Ания тогда перепугалась и, когда женщина шагнула навстречу, чтобы обнять, спряталась за широкую спину отца.
Ания четко вспомнила тот день.
— Нет... — выдохнула она.
— Я знаю, — навзрыд продолжала Виола. — Ребенок не мог ненавидеть. Я просто была для тебя чужой. Но мне было безумно страшно! Страшно написать письмо и не получить ответа. Страшно приехать и снова увидеть в твоих глазах холод к незнакомке!
Виола уже плакала навзрыд, не скрывая слез:
— Я боялась. Ужасно боялась! Понимала, что поступаю ужасно, и все равно продолжала трусливо сбегать. У меня была целая комната, уставленная твоими портретами! Я тайно проникала в поместье, чтобы хоть издали увидеть тебя, Ания... но так и не решилась подойти.
Ания онемела от потрясения.
Мать, которая, как она была уверена, бросила и возненавидела ее... оказывается, все эти годы просто панически боялась быть отвергнутой собственной дочерью.
Глаза обжег обжигающий жар, и по щекам безудержно хлынули слезы.
Где-то на самом дне сознания еще шептался подозрительный голос: «Это все лживая сказка. Она говорит то, что я хочу услышать, чтобы загладить вину».
Но существуют чувства, сминающие любой холодный рассудок.
И это чувство — любовь. Огромная, неохватная сила, не поддающаяся сухой логике. Любовь, подлинную искренность которой способен распознать даже самый черствый и сломленный человек.
Ания рыдала.
Сама не помня как, она уткнулась лицом в плечо Виолы Бронте и дала волю слезам.
Материнская рука ласково гладила ее по волосам. В этом простом, нежном жесте заключалось все то, о чем Ания втайне грезила долгие годы. Любовь, которую она считала навсегда утерянной.
Даже если все слова были лишь сладкой ложью, сейчас это не имело значения.
Ания просто отчаянно хотела в нее верить.