У кустов, опершись на повозки, французские солдаты под звуки всевозможных самодельных инструментов распевали «Славу и победу»:
«…Верность не дрогнет вовек,
Победой — королю привет!
Кровью и пламенем — высшую честь…»
Да, пусть они и не состояли в Королевских полках, но кто из них не мечтал попасть в войска прямого подчинения? Пропой гвардейский гимн раз-другой — и сам почти почувствуешь себя гвардейцем.
Наполеон, отмахиваясь от комаров, под это пение выводил изящным римским почерком:
«Моя дражайшая Дезире…
…Пусть я ныне стою перед лицом десятков тысяч австрийских разбойников, сердце моё в сей миг переполнено лишь мыслями о Вас…
Видит Бог — и на марше, и на военных советах перед моим взором неизменно встают Ваши дивные, как драгоценные камни, очи и нежная, словно вечерняя заря, улыбка…
Любовь моя к Вам так глубока и пламенна, что, точно необъезженный скакун, она уносит мою душу прямо к Вашим стопам…
Пусть же наша любовь будет подобна неугасимому огню, что вечно пылает страстью и памятью друг о друге…»
Да, на пути к Тулоне Наполеон познакомился с сестрой невесты своего брата — мадемуазель Дезире Ожени. И с тех пор между ними стремительно вспыхнул пылкий роман. Отец Дезире был состоятельным купцом, и её приданое могло бы изрядно помочь карьере Наполеона. В знакомой нам истории, однако, когда дело уже шло к помолвке, Наполеон встретил роковую для него Жозефину и, не задумываясь, бросил Дезире, кинувшись в объятия знатной вдовы.
В такой вот непринуждённой обстановке главные силы Итальянской армии простояли у кустов до самого утра. Лишь на рассвете конные егеря донесли, что австрийский корпус Данниенфельда обнаружен в девяти километрах южнее, — и только тогда смертельная скука Наполеона рассеялась. Зато окрестные комары провели поистине упоительную ночь.
Муленский корпус, прошедший в своё время через Парижскую полицейскую школу и раньше всех старых полков последовавший за Его Высочеством дофином, всегда тянулся за бывшим Гвардейским корпусом. Его шеренги держались заметно ровнее, чем у прочих старых частей, — ровнее даже, чем у вымуштрованного лично Наполеоном Корсиканского корпуса. К тому же это был единственный старый полк, вооружённый капсюльными ружьями, и его боевая мощь была очень высока.
Не прошло и часа, как форсированным маршем он уже вырос на северном фланге корпуса Данниенфельда.
— Господин командующий, ближайший враг — в трёх километрах, примерно шесть тысяч человек, а западнее, судя по всему, ещё два-три полка.
Наполеон кивнул конному егерю и воскресил в памяти рельеф местности. Он прежде самолично изъездил весь юго-восток Тулона, собственноручно вычертил карты и знал здесь каждую складку. Почти сразу он указал на юго-запад и бросил Мармону:
— Вон тот холм в трёх километрах — наилучшая позиция для батареи. Немедля выдвигайтесь туда и разворачивайте пушки. Седьмой батальон Второго Корсиканского пехотного полка прикроет вас.
— Слушаю, господин командующий.
Затем он повернулся к Ожеро:
— Вы поведёте Третий пехотный полк и два кавалерийских эскадрона. Избегайте боя и как можно скорее просачивайтесь на юг, чтобы перехватить возможную подмогу от Кане.
— Слушаю, господин командующий.
— Корпусу Серюрье — наступать с фронта…
— Капитан Жюно с егерским батальоном атакует правый фланг врага. Если враг начнёт отходить к Ницце — вы обязаны задержать его не менее чем на три часа…
— Кавалерийские эскадроны три, четыре и шесть, когда вражеский строй дрогнет, наносят удар с запада…
— Корпус Менье — в резерве…
Это была заранее подготовленная внезапная атака, причём расписанная до мельчайших подробностей. Любой офицер, простой исполнитель, действуя по этому плану, просто не мог проиграть. А уж Жозеф подобрал Наполеону людей, чьи имена вошли в историю.
Для Данниенфельда же всё это обернулось сущим кошмаром. Когда его кавалеристы заметили надвигавшийся корпус Серюрье, между врагами оставалась лишь полторы тысячи метров. Данниенфельд совершенно опешил: «Что происходит? Откуда здесь взялись тысячи французов?!» Знай он, что Наполеон, досадуя на его медлительность, на досуге успел написать по письму матери и возлюбленной, его, верно, хватил бы удар.
Австрийцы принялись лихорадочно строиться к обороне, но почти тотчас попали под пушечный огонь. Мармон в умении управлять артиллерией уступал во всей Франции только самому Наполеону, — четыре двенадцатифунтовых и семь шестифунтовых орудий в его руках извергали убийственный шквал. Вдобавок позицию для батареи «освятил» сам Наполеон: она накрывала больше половины австрийского левого фланга, и ядра входили наискось, заставляя врага поминутно отвлекаться на смерть, летящую слева. Ещё до того, как Серюрье пошёл в атаку, оборона Данниенфельда уже откатывалась назад под одним лишь орудийным градом. В таких условиях бой почти не имел смысла.
Вскоре полтора десятка французских пехотных колонн ринулись на австрийцев. Четыре с лишним тысячи солдат стремительно развернулись перед вражеским фронтом в двухшереножные цепи, и тотчас по рядам засверкало пламя — капсюльные ружья ударили частыми залпами. Данниенфельд, в отчаянии топчась на месте, видел, как рушится всё, и не мог ничего поделать. А тут ещё французская кавалерия с безупречным расчётом вынырнула на левом фланге…
Сражение завершилось ещё до полудня. Французы действовали столь быстро, что Данниенфельд не успел даже отступить: почти пять тысяч его главных сил попали в кольцо. Под беспощадным огнём пушек австрийцы начали бросать оружие и сдаваться на милость победителей. Самого Данниенфельда, попытавшегося уйти на запад, меньше чем через три километра настигли французские кавалеристы и взяли живым.
Ожеро, со своей стороны, легко нашарил промежуток между центром и левым флангом австрийцев и просочился к ним в тыл, но не успел он закончить окружение, как собственная конница опередила его и заперла врагу путь к югу. Оценив обстановку, Ожеро решил двигаться дальше на юго-запад — взглянуть, не подвернётся ли что-нибудь у Кане. Однако на полпути, в пяти километрах западнее Ниццы, он лоб в лоб столкнулся с австрийским отрядом в три с лишним тысячи человек. Вскинув трубу, Ожеро различил знамёна — это был корпус Проверы, отступавший от Кане. На мгновение он заколебался: под его рукой было лишь тысяча восемьсот штыков, к тому же встреча произошла внезапно — один неверный шаг, и враг мог его смять. Но тут он заметил, что австрийцы бредут в полном расстройстве, знамёна покосились, и весь вид их говорил о крайнем изнеможении. Ожеро выхватил палаш и, указав на врага, крикнул солдатам:
— Корпус Виктора уже у них на плечах! Стоит нам ударить — и они окажутся меж двух огней!
Французы взревели от воодушевления и ринулись за ним. Виктор, по правде, всё ещё вычищал окрестности Кане и вовсе не преследовал Проверу, но это было уже не важно: австрийцы, завидя несущийся на них с яростью отряд Ожеро, мгновенно рассыпались и побежали.
(Конец главы)